не нужен».
Наступившую паузу прервал Вова:
— Знаешь… я ведь всё равно буду скучать.
«Я тоже».
Это признание прозвучало совсем тихо. Без привычной иронии. Без смешка. Как простая правда, которую уже поздно скрывать.
— Мы ещё встретимся?
Призрак опять надолго замолчал. Вова забеспокоился. Но терпеливо ждал ответа.
Голос заговорил и стал неожиданно тёплым:
«Очень надеюсь, что нет».
Вова невольно искривил губы: то ли улыбка, то ли гримаса.
— Странное пожелание, — выдохнул он слова из своих лёгких, откуда-то от самого сердца.
«Самое доброе, которое я могу тебе оставить. Если мы встретимся снова, значит, ты опять перестал себе верить. А этого мне совсем не хочется».
Они снова замолчали.
Через приоткрытое окно было слышно, как во дворе кто-то засмеялся. Громко хлопнула дверь приёмного покоя.
«Есть ещё одна вещь, которую тебе всё-таки стоит знать».
Вова насторожился.
— Какая?
Призрак почти прошептал:
«Когда-нибудь и ты станешь частью меня».
— Когда я умру?
Призрак неожиданно рассмеялся.
Так легко, как никогда раньше.
«Нет, Володя. Возможно, гораздо раньше. Однажды какой-нибудь молодой хирург вспомнит решение, которое ты сегодня нашёл. Или найдёшь завтра. Успокоит мать твоими словами. Или не сдаст товарища, потому что поймёт цену этого решения. Он даже не будет знать твоего имени. Но часть тебя уже будет жить в нём. Так устроена наша профессия. И… так устроен я».
Вова хотел ещё что-то спросить. Но не успел. В операционной стало удивительно тихо. Так тихо, что снова сделалось слышно ровное дыхание наркозного аппарата, который почему-то забыли выключить.
Эпилог
Интернатура закончилась без музыки и без особого чувства рубежа.
Никто не вышел навстречу с цветами, не пожал торжественно руки, не сказал: ну вот, товарищи, теперь вы настоящие хирурги, идите и режьте с полной моральной ответственностью. В больнице вообще мало что сопровождалось высокопарными словами. Здесь все важные вещи оформлялись либо на бумаге, либо короткой фразой, после которой человек сам должен был понять, вырос он или просто состарился на год.
Заместитель главного врача с выражением сомнения на лице долго смотрел их отчёты, потом на Борю, потом на Вову, потом опять в бумаги.
— Сто десять аппендэктомий? — переспросил он. — У одного и у другого?
— Да, — качнул головой Боря.
— Ничья, значит?
— Получается, — согласился Вова.
Замглавного хмыкнул.
— Я бы ещё поверил, что вы оба присутствовали при ста десяти аппендэктомиях. Но чтобы самостоятельно… это уже ближе к художественной литературе.
Леонид Аркадьевич стоял у окна, как будто разговор его не касался, но, услышав это, всё-таки обернулся:
— Я подписал их отчёты, — веско сказал он.
Этого оказалось достаточно.
Замглавного больше не спорил. Подписи наставника в больнице значили больше любых объяснений. Если уж Леонид Аркадьевич — человек, который интерна похвалит только в трёх случаях: при его агонии, после увольнения или по ошибке, — поставил свою подпись, значит, так и есть.
Боря потом сказал в ординаторской:
— Вот ведь идиотизм. Учились шесть лет, потом ещё здесь год крутились, а итогом всё равно звучит, как будто мы мешки с картошкой сдавали. Сто десять на сто десять. А ведь это на двоих — половина всех аппендэктомий за год в корпусе.
— А тебе хотелось как? — полюбопытствовал Вова. — С гимном и памятной доской на входе в корпус?
— Хотелось хотя бы сто одиннадцать.
— Это уже жадность.
Боря усмехнулся.
— Нет. Это спортивная медицина.
— Скажи спасибо, что я тебе в конце поддался, — улыбнулся Вова.
Они сидели уже в своей ординаторской, среди её знакомого запаха, и Вова вдруг поймал себя на том, что ему хорошо. Тихо. Спокойно. Он устал за этот год так, как не устают в обычной жизни, зато теперь знал про себя главное: он может. Пока ещё не всё. Но достаточно, чтобы идти дальше. Остальное придёт с опытом.
Очень хотелось услышать призрака. Но тот молчал.
Обиды уже не осталось. Только пустота, успевшая стать привычной. Как старая боль: иногда ещё машинально ищешь её пальцем, а потом понимаешь — она давно прошла.
Дома всё протекало неплохо.
Беременность у Ольги развивалась спокойно, без театра и без лишнего героизма. Зинаида Петровна, конечно, держала руку на пульсе сразу во всех смыслах и вела себя так, будто невесть какие чудеса в организме её дочери не происходят, но контроль должен оставаться на уровне областной больницы. Она считала, сколько Ольга спит, как ест, не мёрзнут ли ноги, достаточно ли гуляет, и, кажется, готова была в любой момент лично выгнать из квартиры любой сквозняк.
Вова смотрел на жену теперь иначе. Не сентиментально даже. Внимательнее. И от этого давно обжитая тёщина квартира, телевизор в стенке, запах супа, тапки у двери — всё это вдруг стало не декорацией к жизни, а самой жизнью.
Иногда он думал, что именно это и оказалось самым трудным. Первые операции, призрак, фарцовка, страх — со всем этим он постепенно научился жить. А труднее всего оказалось принять простую вещь: настоящее не там, где острее, рискованнее и интереснее, а там, куда хочется возвращаться.
Гену он после той истории с куртками и случайной мимолётной встречи у гастронома больше не видел.
Слышал, что тот опять попал в сводки на местном радио, но как-то выкрутился, отошёл от своей дурацкой радиославы, перестал лезть на рожон и, что удивительнее всего, действительно подумывал закончить интернатуру по анестезиологии во взрослой больнице.
Это казалось странным, но только на первый взгляд. В позднесоветской жизни вообще многое держалось на том, что человек мог днём быть одним, вечером другим, а с понедельника снова честно заступать на дежурство, будто ничего промежуточного с ним не происходило.
Встретились они в ближе к концу осени.
Вова как раз возвращался с работы пораньше. Дождя не было, но в воздухе уже стояла та холодноватая прозрачность, после которой чувствуется, что зима не за горами. На скамейке под деревом Валера-сосед спорил с кем-то о футболе, совершенно не замечая никого вокруг.
Гена стоял во дворе у арки.
Сначала Вова даже удивился — не обознался ли. Но нет. Всё на месте: та же фигура, та же куртка, тот же быстрый взгляд. Однако внутри этого взгляда появился какой-то другой ток. Слишком собранный. Слишком оживлённый. И ещё — очки.
Вот это сильно насторожило Вову.
Гена никогда не носил очков. Вообще. Даже солнцезащитных. Когда однажды раздобыл польские, надевал с какой-то внутренней насмешкой и редко.
А сейчас на нём были самые обыкновенные очки. В тонкой металлической оправе, похожие на те, что у Вовы до сих пор лежали
