над кепкой. – Прабабину дедову!.. Тьфу ты, прабабу! Прабабу дедову разбудила!
– Подселенку словила? – проявил Монах осведомлённость.
– Какое тама, – простонал запечник. – Память на себя приняла! Память рода!
– Это как же? – Лида с недоумением взглянула на заполошу, но та лишь шумно вздохнула в ответ, разведя по сторонам крылышки.
– Дед… прежний хозяин частенько с этим глазом мети… дети… тировал… – Тихон запутался в слове и ненадолго замолк.
– Медитировал? Подпитывался от него энергией?
– Шут знает чем, а только лазил сюда к нему… просиживал в темноте часами, разговаривал…
– С глазом разговаривал?
– Ну… вроде… может, совета испрашивал… или вспоминал чего…
– У глаза? – изумилась Лида.
– У прабабы! Как объяснить-то… – Тихон прищёлкнул пальцами. – Глаз этот от прабабы остался. Вроде наследства. В нём память рода собрана, она деду сил прибавляла.
– А Матрёше? Что она могла прибавить Матрёше?
– Кабы знать. Она-то касательства к дедову роду не имеет…
– Матрёшу оглушило прабабиной кармой, – невесело пошутил Монах.
Он уже сто раз пожалел, что полез к этой треклятой полке. И теперь старался не смотреть в сторону медвежьего когтя, который соблазнительно поблёскивал в темноте.
– Как думаете – куда она полетела? Не упала ли с метлы? Сможет ли вернуться обратно? Найдёт дорогу? – Лида искренне волновалась о Матрёшиной судьбе.
– В лес. Куды ж ещё. Искать прабабин домишко. Есть у меня подозрения, что её туда направило-потянуло.
– Ты знаешь, где этот дом? – живо поинтересовался Монах у Тихона.
– Вам-то он зачем сдался?
– Вернуть Матрёшу. Не оставлять же её здесь навсегда. Да и Николаем нужно заниматься, не забыли?
– Эх, дела-делишечки… – Тихон с кряхтеньем полез из-под пола. – Главное, чтобы она в спячку не брякнулася…
– Какая спячка! Какая спячка-то! Весна за окнами! Слышь, Тиша? Где дом-то прячется? Точно знаешь? – заполоша наскакивала на запечника рыжим маленьким вихрем, мешая тому подниматься.
– На плешивой поляне должон быть, – прогудел Тихон сверху, отмахиваясь от настойчивой волосатки. – Эй, вы там! Вылазьте, пока сами ничем не соблазнилися. Эскурксия окончена.
* * *
Прабабин дом и правда находился на плешивой поляне. Такое название та получила из-за одинокого холма, торчащего в самой середине абсолютно голой проплешины. Моховая подстилка покрывала холм ковром, словно кто-то специально набросил её поверх.
Матрёша добралась до поляны без потерь. Из-за случившегося она не испытывала ни удивления, ни шока. Напротив, настроение заметно улучшилось – все пустые заботы стёрлись из памяти, и она наслаждалась звуками пробуждающегося от спячки леса. То, что раньше совсем не волновало её, сделалось вдруг важным и единственно правильным: запахи свежести и хвои, подтаивающий под ногами снег, прогалина, на которой жались друг к дружке скромные белые подснежники.
Матрёша черпнула снега и обтёрла разгорячённые щёки, а потом сделала несколько неуклюжих па какого-то замысловатого танца. Поясницу резко прострелило, и она охнула, погрозив кулаком метле.
– Отвыкла от тебя. Всю задницу отсидела! Лети-ка обратно. Давай, давай!
Щёлкнув ногтем по древку, Матрёша отпустила метлу.
Сама же, почёсывая порядком онемевшую пятую точку, похромала прямиком к холму. Обойдя его кругом, всё прислушивалась к чему-то, а потом ковырнула носком крокса растрёпанный мох и потребовала решительно:
– Просыпайся, лентяйка. Отворяй ворота!
Внутри что-то вздохнуло и сдвинулось, послышался треск, и холм медленно и тяжело начал приподниматься.
Прямо перед Матрёшей из земли воздвигся древний деревянный домишко, подслеповато мигнул из-под крыши-холма давно немытыми оконцами. Труба-поганка стрельнула облачком пор, и следом из неё прогудело вместо приветствия:
– Хто меня поднял? Кого нелёгкая принесла?
– И тебе здравствуйте, – Матрёша толкнулась в рассохшуюся дверь и поморщилась. – До чего всё запущено! Могла бы прибраться к возвращению хозяйки.
– Это хто говорить? Хто хозяйку поминаеть? Откуль взялася на мою крышу? – выдал на это голос и, заперхав, пожаловался. – В горле свербить. Давно разговоров не вела, давно гостеньков не встречала.
– Сейчас чайку заварим и пройдёт, – Матрёша деловито прошествовала к печи, смахнула на пол заросшие паутиной пустые чугунки и кастрюльку без дна. Следом стащила какую-то мятую тряпку, всю в пятнах и радужных разводах. Легонько встряхнув, расчихалась от пыли и вопросила возмущённо:
– Почему скатёрка не стирана? И где делся чайник? А ну, просыпайтесь, бездельники! Печь до сих пор не топлена! Вода не нагрета! Суп не варится!
– Ты гляди, разошлася! Из хозяйкиной родни чё-ли? Раньше-то всё дед приходил, звал мене и бранился. Да только напрасно глотку рвал – я у мужиков не в подчинении.
– Меньше болтай – больше проку будет! – отбрила не в меру говорливую избушку Матрёша и вновь зычно позвала помощников.
– Всё-то тебе известно! И про помощников ты знаешь. Признавайся, откуль взялася! А то в печь посажу!
– Лопату сначала найди! Да огонь разожги! – Матрёша притопнула ногой об пол и чихнула. – Радовалась бы мне. И не скучно, и поговорить есть с кем, посплетничать.
– Твоя правда, – признала избушка. – Сплетни-то мимо мене ходють. Так, кой-чего по мелочи долетаить. Давеча вот одни меж собой болтали, что волкодлака лихоманки в подчинению хотять прибрать.
Закашлявшись, избушка спросила про чай и пожаловалась на ревматизм.
– С такими помощниками до лета ждать придётся, – Матрёша пронзительно свистнула и только тогда под полом послышался топоток.
Совсем скоро из лаза в углу вылезла парочка неповоротливых существ, отдалённо напоминающих отощавших на бескормице кротов. Отчаянно зевая, они принялись было бить поклоны перед Матрёшей, но она быстро остудила их пыл, поручив каждому отдельную работёнку.
– Ты, слышь, лупатый! Ты, ты! Давай-ка, займись печкой. А ты, куцехвост, чаю нам сообрази. Да что к нему найдёшь – варенья или мёда – всё тащи к столу. Но сперва протри его от грязи.
Стукнувшись лбами, кроты бросились выполнять приказ, и избушка одобрительно крякнула.
– Видать, ты и впрямь происходишь из родни. Слухаются тебя коргорухи, вишь, как забегалися!
– Вот и пригляди за ними! Проконтролируй действия, – велела Матрёша избе. – А то будут спать на ходу!
– Контролируй! Пригляди! – по старушечьи проворчало от стен. – Ишь, раскомандовалася, крашена!
– По праву владения действую!
– Чегой-то? – угрожающе протянула изба. – По какому такому праву? Наследную бумагу покажь! Да с гербовой печатью и за подписью!
Проигнорировав требование подкованной в юридических вопросах недвижимости, Матрёша направилась к дальнему углу – посмотреть, что скрывается за яркой когда-то занавеской. Там помещалась кровать с горкой примятых подушек и стояло на широких ногах тусклое запылённое зеркало. Протерев стекло рукавом, Матрёша всмотрелась в своё отражение и сплюнула с досады.
– И примерещится же такое чучелко! И правда, крашена! А тряпки! А ресницы-ы-ы! Чистый срам да и только!
Где-то в голове мелькнуло было робкое возражение, что это красиво и модно, но тут же пропало, сметённое валом последовавшего негодования.
– Эй, слышь, истобка! – проорала Матрёша, срывая
