— Они преступники, сын, — сказал Рензам. Отец ехал рядом, глядя только перед собой. — Большинство здесь были девонами, пока их не поймали экзоркуторы, разбойниками, ворами, убийцами и насильниками. Сейчас они все кажутся невинными жертвами, но совсем недавно эти мёртвые лица пылали похотью, жаждой наживы и убийства. Не смотри по сторонам, и будет проще.
«Что-то подобное раньше говорил Джаркат. Не обращай внимания, прими как должное, и жизнь станет легче».
Этому совету страстно хотелось последовать, просто потому, что это само по себе было проще. Однако что-то внутри не давало так сделать. Наверное, та самая совесть, которая представлялась ему в облике белокурой девушки. Создин никогда бы не дала ему возможности превратиться в одного из тех, кого он видел среди палачей.
«Боги, я надеюсь, ты счастлива».
Солдаты сновали повсюду армией муравьёв, которая следила за тем, чтобы никто из приговорённых не сумел сбежать. Гирем всматривался в их лица. Множество лиц, множество эмоций. У кого-то во взгляде читалось открытое предвкушение расправы. Кто-то отворачивался от костров, когда на них начинали загонять очередную партию людей, или прятал глаза. А у кого-то на лице застыло холодное выражение с остекленевшим взглядом.
Впервые Гирем увидел стольких служителей Триединой Церкви в одном месте. Порой бело-зелёных ряс было больше, чем кольчуг и простой одежды. Они шустро подгоняли полуголые тощие тела к костру, тыкая в спину церковным символом. Их лиц юноша не видел.
«А чем они отличаются от тех же солдат? Наверняка и среди них есть предвкушающие, отворачивающиеся и холодные сердцем», — подумал он и похолодел от неожиданного вопроса: «А каким было моё лицо, когда я сжёг Элли?»
Гирем перевёл взгляд на чёрную спину отца. Рензам и раньше на его глазах казнил еретиков и девон, но никогда не заставлял его делать то же самое. Задумывался ли он, что казнь Элли была пыткой для палача? Или он уже настолько укоренился в сплаве своих убеждений и характера, что не представляет, что такое вообще возможно? Юноша посмотрел налево, в тот самый момент, когда девушке, похожей на скелета, отрубили голову. Та, оставляя за собой жидкие волосы, покатилась по жёлтой траве.
Со смесью гнева и отвращения Гирем посмотрел перед собой.
«Ты никогда не сделаешь меня похожим на себя. Я клянусь всеми богами, ты выбрал не того сына для своего плана».
Дело шло к вечеру, а дорога казалась бесконечной. Осознав, что не увидит ничего нового в жутком пейзаже, Гирем перестал глазеть по сторонам и предался подсчёту шагов, которые со звонким стуком делал верный Гарапас. Вместе с тем он нашёл ужасную неправильность в том, что на протяжении многих миль тракт был разбит колёсами телег, копытами животных и размыт водой, тогда как здесь дорогу вымостили гранитом и хорошо отшлифовали. Юноша глянул на Джарката, который ехал совсем близко, словно пытаясь отгородить его от зрелища многочисленных казней. Историк встретил его взгляд и отозвался голосом, полным тяжёлой обречённости.
— Мы всегда отдавали смерти самое лучшее. Возвели её в культ, а жизнь оставили под пятой, как нечто само собой разумеющееся и оттого имеющее невысокую цену.
В этот момент к ним подъехал Остис. Артарианец, непривычно молчаливый в этот день, кивнул в сторону горизонта.
— Слава богам, почти прибыли. Забрасин.
3
Стены Забрасина, окружённого широким кольцом возделанных фермерских земель, они увидели издалека. Прежде, чем попасть внутрь города, им предстояло преодолеть исполинскую шумную очередь. Отряд влился в поток из повозок, лошадей, мулов и людей, который медленно втягивался в городские ворота. Стражников было совсем мало, и Остис сказал об этом вслух.
— Снова Кархарий, — уронил Рензам, поправляя рефрактор, который висел у пояса.
Когда очередь дошла до них, к ним вышел капитан охраны.
— Дивайн Рензам Рект?
— Что случилось, парень?
— Вас ждёт джустикарий Кабреге. Он велел проводить вас, как только вы здесь появитесь.
— Что ему нужно?
— Об этом он мне не сказал, — под раздражённым взглядом Рензама капитан опустил глаза. — Прошу прощения, дивайн. Я обычный солдат.
— Ладно, веди нас.
— Джустикарий вызывал только вас, дивайн.
Расправив плечи, Рензам кивнул Сиверту.
— Встретимся в «Приюте».
Лысый мужчина кивнул. Уплатив один золотой пошлины, отряд двинулся по широкой главной улице Забрасина, которая прошивала город насквозь, оканчиваясь западными воротами. Здесь Рензам и капитан стражи верхом на конях отделились от них и медленно двинулись сквозь людской поток.
— Почему здесь такая высокая пошлина? — спросил Гирем, разглядывая дома.
— Потому что власти не хотят, что в городе толкались всякие подозрительные личности, — объяснил Остис. — Помимо того, что это торговый и промышленный центр Изры, здесь добывают сциллитум.
В полдень главная улица была переполнена людом. Одно и двухэтажные здания пестрели вывесками торговых лавок, ремесленных мастерских, таверн и игорных заведений. Заприметив знакомую, Остис кивнул Сиверту.
— Разберёшься с номерами, дружище? Мне нужно ненадолго отлучиться — хочу навестить одного знакомого. Увидимся в «Приюте».
И солдат отделился от отряда, подрезав повозку с репой.
— Слышишь, ты, чурбан, кого подрезать вздумал?! — вскрикнул плотный бородатый мужик.
— Тебя, дружок, тебя! — весело откликнулся Остис.
Гирем перестал наблюдать за спутником, потому что его внимание привлекли пушистые золотые пряди, свисавшие с плоских крыш строений до самой земли. Это были настоящие растения, усеянные крупными, с человеческую голову, золотыми бутонами. Они только начали раскрываться, и если бы движение на улице не было таким плотным, юноша непременно бы подъехал к одной из лиан и понюхал цветы.
— Это ювальтинии, — Джаркат смотрел по сторонам. — Они распускаются только раз в году. В Забрасине праздничная неделя. Считается, что в это время Ориду и Кебея впервые соединили свои мужское и женское начала, став символом благополучной любви. И, разумеется, в это время пшеница и другие культурные растения особенно быстро наливаются силой. А ювальтинии цветут лишь одну неделю, после чего лепестки облетают и усеивают дороги золотым ковром. Удивительное зрелище.
— Это любимые цветы Элли, — неожиданно отозвался Сиверт. — Мы иногда бывали здесь летом. В конце цветочной недели уборщики собирают лепестки в большие кучи у обочин. Она любила нырять в них. Говорила, они очищают душу…. Но мы вряд ли его застанем — через три дня едем дальше.
Гирем робко посмотрел на Сиверта. Старый друг и учитель, казалось, начал возвращаться к жизни. По крайней мере, он думал об этом со светлой надеждой. А вот ювальтинии пришлись ему не по вкусу — огромные золотые бутоны были слишком вычурными и тяжёлыми. Он предпочитал полевые цветы, чья красота крылась в простоте и нежности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
