меня внутри что-то неприятно сжалось.
Мой старый друг. Мой новый враг. Один из моих убийц.
— Ну что, Макс, — проговорил Палыч и даже похлопал меня по плечу, по старой памяти, так, как когда-то после удачных дел. — Ты тоже, смотрю, ко мне собрался.
— Мы… где? — спросил я, глядя прямо ему в глаза.
— А то ты не знаешь, — усмехнулся он. — Ты же умный, Максим Сергеевич, всё понимаешь.
Голос его звучал буднично, будто мы встретились в коридоре отдела, а не здесь, где мир был соткан из иного.
— Как там работа? Что новенького? — продолжил он.
— Тебе правда это интересно? — холодно спросил я.
— Ну, ты не поверишь, но я скучаю по нашей работе, — сказал он, и в голосе проскользнула странная тоска.
— По нашей? — переспросил я с сарказмом.
— А что тебя удивляет, Макс? — улыбка медленно сползла с лица.
— Потому что всё, что было наше, ты, Палыч, похерил, — сказал я жёстко.
Он замолчал, вздохнул, и в глазах его сверкнула непоказная тяжелая грусть.
— Ты меня, Макс, прости, — протянул он уже без всякой улыбки, и голос его дрогнул. — Я всё понимаю. Я… я предатель. Но, знаешь… мне хочется, чтобы ты меня простил.
Я громко хмыкнул, глядя на него.
— Я же тогда тебе ещё сказал, что не могу этого сделать. Помнишь? В нашу последнюю с тобой встречу.
— Помню… — тихо проговорил Палыч, с усилием выдавливая из себя слова. — Но… я себя наказал. Во имя искупления. Тогда, сразу же после нашей последней встречи.
— Во имя искупления? — я прищурился, пристально глядя ему в глаза. — Неужели?.. Нет, Палыч. Ты сделал это во имя себя.
Я шагнул ближе, и голос мой стал жёстким.
— Ты знал, что круг вокруг тебя сужается, что капкан вот-вот захлопнется. Ты видел, что я подобрался слишком близко. Ты понимал, что выхода у тебя больше нет. И ты бы не пережил такого позора — старый опер, полковник милиции, отставной офицер, чтобы тебя поставили в один ряд с урками и бандитами. Ты предпочёл уйти, пока ещё мог сам выбирать, а не когда за тебя решат другие. И это совсем не искупление…
— Не надо, Макс… — замотал головой Палыч. В его голосе звучала мольба, в глазах стояла какая-то обречённость. — Нет, ты не прав. Я… да, я хотел… и не хотел. Я запутался. А сейчас я хочу только одного — чтобы ты меня простил… Ты сможешь это сделать?
— Нет, — покачал я головой. — Извини, мой бывший друг. Но я тебя не прощаю.
Слова повисли в тишине, тяжёлые, как камни над пропастью, и между нами снова выросла та стена, что когда-то почти рухнула вместе с грохотом выстрела.
— Что ж… — Палыч вздохнул, и на лице отразилась вся его усталость, но он постарался согнать её. — Имеешь на то право… Ну хоть расскажи старому боевому товарищу, чем сейчас живёшь, каким делом занимаешься.
— Не думаю, — отрезал я. — Не думаю, что тебе можно доверять.
— Но я же здесь, а они — там, — кивнул он куда-то в сторону и даже улыбнулся. — Ты же понимаешь, что теперь я ничего не смогу сделать. Даже если захочу.
— Скажем так… Я ищу Инженера, — сказал я.
— Кто это? — удивился Палыч, и в его голосе впервые за разговор прорезался интерес.
— Не знаю, — признался я. — Но такого преступника нам с тобой не попадалось никогда. Это не человек. Это монстр. Умный, хитрый, как гидра, запустившая свои щупальца во все структуры. Он везде, понимаешь?
Палыч прищурился, покачал головой.
— Макс… — сказал он тихо. — Ты не там ищешь.
— В каком смысле?
— То, что ты ищешь, — внутри тебя, — голос его стал почти шёпотом, но каждое слово звучало отчётливо. — Запомни: то, что ты ищешь, внутри тебя.
— Что за херню ты городишь? — шагнул я к нему. — Что это значит?
Он только улыбнулся в ответ, словно и так сказал больше, чем хотел.
— Ну ты же умный, Макс. Ты должен понять. И должен меня простить.
— Нет, — я покачал головой. — Я тебя не прощаю.
— Жаль, — проговорил Палыч, и в его голосе в этот раз не было ни злости, ни издёвки, только какая-то тихая обречённость.
— Что — жаль? — насторожился я. — Что это значит? Говори!
— То, что тебе пока рано сюда, — неожиданно ответил он. — Ведь ты меня ещё не простил.
Я хотел что-то возразить, но не успел. Палыч вдруг весь напружинился и резко толкнул меня в грудь. Движение было настолько быстрым и неожиданным, что я даже не смог среагировать — лишь попытался поднять руки, но толчок оказался слишком сильным.
Я потерял равновесие, завалился на спину. Полетел вниз.
И сразу понял — я безвозвратно проваливаюсь в тот самый тоннель, из которого недавно еле выбрался. Из которого меня, лишеннного последних сил, вытянула рука Палыча.
Теперь же он сам столкнул меня туда.
Я ухнул вниз. Долго ли падал — не знаю. Высоко ли было — тоже не скажу. Но всё произошло быстро, слишком быстро. Мелькнула чернота, закружился туман, и вдруг я с размаху ударился о что-то холодное и твердое.
Тело отозвалось тупой болью, а через миг я почувствовал жгучее тепло. Нет, не тепло — это был огонь. Огонь у моих ног. Адское пламя, оно охватило подошвы, обожгло кожу, поползло выше.
— Вот ты сука, Палыч… — пронеслось в голове. — Столкнул меня в преисподнюю.
Я открыл глаза, повернул голову — и понял, что это вовсе не преисподняя, не ад, а что-то куда страшнее и реальнее. Я лежал на бетонном полу, чувствовал холод и сырость сквозь одежду. Надо мной тянулся, будто бесконечный, высокий потолок с железными балками, сбоку же вырастали стены из серого бетона.
И в центре — огромная печь. Шипит пламенем из множества горелок. Ноги печёт. Достает жар до меня. Вот почему я подумал, что очутился в аду.
Возле печи управлялся здоровенный детина в замасленном фартуке, рукава рубахи закатаны по локоть. Массивные руки, будто из камня, ловко двигали металлический стол на полозьях, как игрушку. Он был равнодушен, лицо его ничего не
