город вышли на стены жители, набившиеся туда беженцы. Дали общий залп из всех пушек и ружей, сами себя ослепили облаком дыма. А повстанцы ринулись в этом дыму, ворвались в Умань. Перебили, по разным оценкам, от 2 до 10 тыс. католиков и евреев. Железняка провозгласили гетманом «Правобережного Войска Запорожского». Он разослал в разные стороны своих «полковников» и «сотников». Ватаги были небольшие, но погромами навели ужас по всему Правобережью.
Шляхта, евреи, состоятельные горожане хлынули спасаться в Польшу, в османские владения. Отряд атамана Шило, погнавшись за ними, вломился в принадлежавшую туркам Балту, поджег Дубоссары. Воины султана вышибли его, потеряв в бою 15 человек. Восстание длилось всего месяц. О резне в Умани узнал Румянцев, выслал кавалерийский полк. Поблизости находился и генерал Кречетников, тоже отравил туда полк карабинеров. Они обнаружили возле Умани стан мятежников. После отказа сдаться атаковали и легко разоружили, взяли 800 человек, 14 орудий.
Так же без боев или с небольшими стычками ликвидировали дочерние ватаги. Железняка и других подданных России отправили в свой тыл, остальных выдавали полякам. Те предали мятежников самым жутким казням. Сажали на кол, четвертовали, колесовали. Для Гонты расписали казнь на 13 дней, сдирали кожу, рубили ноги, руки и под конец вырвали сердце. Узнав об этом, Румянцев строго выговорил Кречетникову, запретил впредь выдавать повстанцев.
Екатерина от резни была совсем не в восторге. По жалобам польского правительства назначила следствие над Переяславским епископом Гервасием и мотронинским архимандритом Мельхиседеком — их обвинили в организации восстания. Разбирательство этого не подтвердило, а императрицу особо обеспокоило нападение на Балту, способное спровоцировать войну. Железняка с двумя атаманами привезли к границе. Туркам объяснили, что смертная казнь в России не применяется, при них били приговоренных кнутом, вырвали ноздри, и всех пленных из российских подданных, 130 человек, отправили на каторгу в Нерчинск.
Но войскам пошли негласные указания о повстанцах, поднимавшихся по всему Правобережью. С ними вступали в переговоры и только разоружали. Многие выражали желание служить в нашей армии, и их принимали, сформировали из них «Нововербованный» казачий полк. Войска Кречетникова и высланный из Польши Репниным корпус Апраксина занимали главные базы конфедератов — Бар, Львов, Краков. Однако положение сложилось странное. Русские вроде бы пришли на помощь королю, а его подчиненные в боях не участвовали или перешли к противнику. Воевали только наши полки. Хотя и у конфедератов силы были довольно небольшими. Одна лишь шляхетская конница, пушек мало. Но Речь Посполитая была обширной державой, покрытой лесами. Панов били в одном месте — их отряды растекались лесами и собирались в другом. Командующий в Польше Веймарн растерялся. По слухам казалось, что неприятельские «армии» повсюду.
На самом же деле конфедераты строили расчеты не на собственные победы, а на иностранное вмешательство. Папа Климент XIII взывал к Франции и Австрии, Вена стала исподволь помогать мятежникам. Разбитые паны укрывались на ее территории, переформировывались. Из Франции через австрийскую границу пошло оружие. В руководстве конфедерации появились эмиссары Людовика XV. И главная ставка делалась на Османскую империю. Причем патриотизм панов, призывавших к борьбе за свободу от русского влияния, оказался весьма своеобразным. По подсказке французов они обратились к султану. За участие в войне против России пообещали ему Подолию и Волынь. Две огромных православных области, половину Правобережной Украины.
А в Константинополе французы за то же самое, за войну, отвалили туркам колоссальные субсидии, 3 млн ливров. Тут уж Мустафа III и его правительство воодушевились. Они получат эдакий жирный кусок от поляков, еще и у русских что-нибудь захватят! А в победе были уверены. 25 сентября разорвали отношения с нашей страной, посла Обрескова по своему обычаю заключили в Семибашенный замок. Предъявили ультиматум вывести из Польши русские войска — то есть сдать ее русофобам и католикам.
Россия пока еще жила мирными заботами. Бои в Польше считались ограниченной операцией. Как раз в сентябре завершился суд над Салтычихой. Следствие тянулось 6 лет и наверняка спустилось бы на тормозах, если бы не личное внимание императрицы. Из 139 убийств было безусловно доказано лишь 38, но Салтыкову признали «виновной без снисхождения». Однако приговор даже Сенат не вынес, оставил на усмотрение государыни. Не из любви к маньячке, а из опасения будоражить народ. Все же дворянка, знатнейшего рода!
Екатерина переписывала приговор 4 раза и не побоялась широко обнародовать. «Кровавая барыня» лишалась дворянства, фамилии мужа и отца. 17 октября ее выставили в цепях на Красной площади на позор с надписью «Мучительница и душегубица». Зачитали указ о замене смертной казни пожизненным заточением без общения с людьми. Увезли в кандалах в особую «покаянную» камеру Ивановского монастыря — под землей, без света. Публичным и демонстративным наказанием государыня показала, что не будет равнодушно смотреть на подобные злодеяния. Что крепостной — человек и такой же ее подданный, как другие.
Впрочем, было и побочное явление. Даже еще до суда арест Салтычихи вызвал поток крестьянских жалоб на помещиков. Кстати, большая часть из них оказалась клеветой: доносы на «измену» бар, их покушениях «на государское здоровье» и т. п. Сводили счеты, мстили за справедливые наказания. Или хотели из помещичьих перейти под государственную опеку. Из-за этого в 1767 г. Екатерина вынуждена была издать указ о запрете подавать жалобы «в собственные руки» — что историки интерпретируют как защиту крепостничества. На самом же деле челобитные запрещалось подавать только напрямую, «мимо учрежденных на то правительством» ведомств и должностных лиц. Причем поток доносов не прекратился, пришлось издавать повторное разъяснение и дополнение к указу.
Еще одно новшество было связано с очередной эпидемией оспы. По Европе она гуляла непрестанно, количество жертв достигало до миллиона в год. Болезнь опять пожаловала в Петербург, обнаружилась при дворе, умерла графиня Шереметева. Но в Англии уже делали прививки. Они были очень небезопасными. Это лишь с XIX в. научились прививать коровью оспу, безвредную для человека. А тогда использовали обычную. Нитку, смоченную в гное больного, протягивали под кожей здорового. Бывали и летальные исходы, но гораздо чаще оспа протекала в ослабленной форме и давала пожизненный иммунитет.
Относились к этому по-разному. Людовик XV счел риск слишком большим, прививки во Франции категорически запретил. А вот Екатерина решилась внедрить их в России. Сама первая подала пример. Из Англии пригласили специалиста, Томаса Димсдейла. Его доставили прямо к государыне, и 12 октября в строгой тайне он сделал прививку императрице. На шестой день у нее появились озноб, жар. Она уехала в Царское Село. Повелела держать наготове лошадей — если умрет, умчать доктора за границу от самосуда. Но все прошло хорошо. 29 октября государыня полностью выздоровела, и об этом широко оповестили по России.
Врача она наградила
