ел медовый торт пальцами. Его серо-голубые глаза смотрели на меня. Он был готов слушать.
Странное чувство, рядом сидит мужчина и хочет меня слушать.
Наверное, я всегда об этом мечтала, и вот оно здесь, а я не представляю, как быть дальше.
– От похорон меня мутит. Почему – сама не знаю.
– Я вас понимаю.
– Какая-то тяжесть, будто несу на себе покойника.
Канемайер кивнул. Я вспомнила, с каким печальным лицом он нес гроб.
– И кажется, что покойник не один, – сказала я. – Будто все его предшественники тоже здесь.
Он опустил взгляд на свою тарелку и прижал кончиками пальцев последние крошки. Они падали, но он упорно нажимал снова и снова.
По крыше веранды застучали первые капли дождя.
Глава шестьдесят третья
На следующее утро я встала раньше птиц и приготовила нам завтрак. С омлетом я не очень дружу, поэтому приготовила яйца-пашот – то, что моя мама называла «телячьими глазками», – в томатном соусе, с кусочками жареной говяжьей колбасы. Я испекла на скорую руку несколько сырников и сварила кастрюльку милипап. Канемайер сложил простыни на диване и помог мне вынести завтрак на улицу. К хлебу были масло и абрикосовый джем, а к кукурузной каше – молоко и сахар. И небольшая тарелочка с виноградом от Джона, черным и твердым.
Мы сидели на веранде и, завтракая, наблюдали, как краснеет Ройберг, а потом загораются вершины коричневых холмов. Аппетит появился, но сырника и яйца-пашот с колбасой мне вполне хватило. Покончив с едой и глядя на залитые солнцем холмы, я наблюдала, как ест Канемайер. Ему не мешало бы побриться, но усы были очень аккуратные. Он ел с удовольствием и уничтожил почти все, что лежало на столе. После горячего он медленно съел небольшую гроздь винограда, поглядывая на мой сад и на меня.
Птицы уже проснулись и перекликались, так что нужды в разговоре не было. Вскоре мы услышали, как машина сворачивает с шоссе и направляется ко мне.
– Это сержант Форстер, – сказал Канемайер, проверяя, нет ли крошек на усах.
– Вы вощите усы?
– Иногда. Только кончики, – сказал он. – Пчелиным воском.
Вот почему от него пахнет медом!
– Я, пожалуй, поеду, – сказал он.
– А старик в больнице… – начала было я, но покачала головой. – Не важно.
Я знала, что он не скажет, и не хотела портить нашу игру.
– Хорошего дня, – сказала я.
– Увидимся, – сказал он, вставая.
Он наклонился ко мне, от него пахло медом и корицей, и на миг мне показалось, что он на прощанье собирается меня поцеловать. Но, конечно, он наклонился, чтобы взять наши миски и тарелки, а потом отнес их на кухню. Игра была окончена.
– Я уберу, – сказала я. – Не беспокойтесь.
Я положила Форстеру оставшуюся кашу.
Канемайер уехал, а я стояла на траве, кормила курочек и слушала, как удаляется звук его машины.
Глава шестьдесят четвертая
Зазвонил телефон. Наверное, Хэтти с новостями о вчерашней встрече. Но это была Джесси.
– Здесь адвокат. В больнице.
– Со стариком все в порядке?
– Жив, но слаб.
– Кэнди там?
– Да, и брат. Она попросила мою маму и полицейского подписать документ, как свидетелей, но они отказались.
– Подозреваю, это новое завещание, – сказала я. – Полиция может их остановить?
– Так все в рамках закона, – сказала Джесси.
– Тогда их остановим мы, – сказала я.
Я поставила мой голубой бакки на больничной парковке рядом с красным скутером Джесси. Мы нашли тень под каучуковым деревом. Воздух уже прогрелся, и цикады завели свою монотонную песню.
Джесси ходила взад-вперед у входа в больницу. На ней были брюки цвета хаки и ботинки армейского типа, в руках – ручка и бумага. Я щеголяла в фельтскунах цвета хаки, в руках пластиковый контейнер с виноградом. Мы были готовы к бою.
Хорошо, что Джесси снова рядом. Мы вместе вошли в больницу и встретили сестру Мостерт, как всегда в белом свежем халате.
– Привет, ма, – сказала Джесси и поцеловала ее в щеку.
– Идемте, я вас отведу, – сказала сестра Мостерт.
У входа в отделение стояла женщина-полицейский.
Сестра Мостерт провела нас в палату и сказала:
– Оупа Браун, к вам гости.
Но путь нам преградили трое.
Кэнди снова в кремовом, персиковая кожа и солнечная улыбка. Брат все в том же блестящем костюме, но слегка помятом, будто он в нем спал. Увидев нас, он нахмурился, будто мы принесли дурной запах, хотя если чем и пахло, то только дезинфекцией.
Адвоката я опознала по портфелю и дорогой стрижке. Он не улыбался, не хмурился, просто смотрел на нас, словно прикидывая наш рост и вес до килограмма и сантиметра. Наверное, пытался определить, можем ли мы быть ему полезны.
– Мария, – сказала Кэнди, – Джесси. Я так рада, что вы приехали.
– Как дела у дяди? – спросила я.
– Как видите, намного лучше.
Но я ничего не видела, потому что передо мной стояли они. По одному с каждой стороны, еще один в изножье кровати. Я открыла свой контейнер и выставила вперед виноград – просочиться с его помощью мимо Кэндис к старику.
– Дедушке сладкий виноград, – сказала я.
Брат обернулся и сморщил нос, глядя на меня, а Джесси тем временем проскользнула мимо него. Теперь мы стояли по обе стороны от старика. Бледный и постаревший, кажется, он нас даже не заметил. Но потянулся за виноградом. Женщина из полиции шагнула вперед и забрала виноград. Оупа громко заклекотал.
– Зачем? – удивилась я.
Мой прекрасный черный виноград – только его и видели.
– Извините, сэр, мэм, – сказала охранница. – Приносить в больницу еду запрещено. Для вашей же безопасности.
– Отравить, – шепнул старик Джесси, – кто-то пытался меня отравить.
– Вы как раз вовремя, – сказала Кэнди. – Будете свидетелями.
Адвокат поднял планшет с листом бумаги.
– Нам просто нужно, чтобы вы засвидетельствовали: мистер Питер Браун собственноручно подписывает эти бумаги.
Я широко раскрыла глаза, будто это было для меня новостью. Джесси мне чуть подмигнула.
– Вы знаете, что в этом документе, мистер Браун? – спросила Джесси.
– Господи, – недовольно произнес Дэвид. – Мы уже два раза все обсудили. Давайте уже покончим с этим.
Джесси не обратила на него внимания.
– Мистер Браун? – спросила она.
– Это мое завещание, – сказал старик. – Кое-какие изменения.
– Вы прочитали и поняли эти изменения? – спросила она.
– Не могу найти окуляры. Но Кэнди мне все объяснила, – сказал он.
– Вы нужны просто как свидетели того, что он ставит свою подпись, – сказал адвокат, вкладывая ручку в руку старика. – Остальное не имеет значения.
Старик поставил длинную размашистую подпись, похожую на след улитки, какой иногда видишь на
