на улице, целовались, обнимались. Все со всеми. Пили вместе с мужиками разбавленный спирт и хохотали. Такое всеобщее счастье было – не передать. Казалось, все… все… отгудели, отмучились, впереди только солнце и свет.
Вася нашел меня десятого мая.
«Анька! – он схватил меня в охапку, закружил. – Анечка, Анюта!»
Пахло от него песком, порохом и спиртом.
Вокруг разливалось полуденное, уже мирное солнце. И все казалось красивым, и все казались красивыми. Пыльная листва шелестела, обдуваемая легким ветерком.
Пулеметы и зенитки громоздились рядом с домами и березами – такие лишние и ненужные.
«Ну пошли, пошли скорее… – он поставил меня на землю, схватил за руку и потащил.
«Да куда? Куда? – я шла за ним посмеиваясь. – Куда ж ты меня волочишь?»
«Так война ж кончилась! Кон-чи-лась! – Вася засмеялся. – Господи, как же ждал я этого дня, как ждал!»
«Да мы все ждали!» – я, чуть приплясывая, шла за ним.
«Нет-нет, НЕ так! – он остановился. – Погоди, – снял мне пилотку, аккуратно волосы пригладил, снова надел, – вот, так лучше!»
«Что ты делаешь?» – я ничего не понимала.
«Я с командиром договорился, – он не выпускал мою руку, – ты же говорила, что как война кончится, так и поженимся», – и с тревогой в глаза заглядывает.
«Что, сейчас?! – я аж рот открыла. – Вот прям сейчас, что ли?!»
«Ну… да, а чего тянуть? Война же кончилась! Ты ж… Или передумала?» – он выпустил мою руку.
«Да нет же, нет… Просто… – и я взяла его за руку сама, – хоть умыться, причесаться…»
«Пойдем, а?! – Вася просительно свел брови. – Там и Алия твоя, и комдив. А то потом когда сложится? А свадьбу сыграем – когда захочешь!»
Думала я с минуту, наверное:
«Ладно, бог с тобой, давай!»
Так мы и поженились – десятого мая сорок пятого, на следующий день после Победы.
Расформировали нас не сразу, поэтому добрались мы к нам домой, на Полесье, только в самом конце июня.
Добирались кое-как на перекладных. Оба в военной форме, с орденами. Да по паре чемоданов с собой. Тогда люди очень малым обходились.
Пока ехали, меня страх все больше и больше пробирал – столько по дороге разрушенных, сожженных домов, деревень, все мертвое, пустынное. Я помнила, что и наш дом сожгли, но не хотела увидеть это своими глазами.
Надеялась, что все у деда схоронились и живы. Писем я от них давненько не получала.
Решила я, что мы сразу к деду направимся, а уж не дай боже, если там никого не обнаружится, тогда будем думать, что делать.
Подходили мы к дедову дому, когда уже начало смеркаться. Я иду и чую, как ноги мои от тревоги будто ватными становятся.
Вокруг лес шумит – такой родной, близкий, что кажется, готова я с каждой сосенкой обниматься.
«Ох, Вась, а коли дома нет никого, что тогда? А коли и дома дедова нет?»
«Ну, ты это… что панику наводишь раньше срока, давай-ка погоди, – он остановился, – долго еще?»
«Где-то с полверсты».
Он приобнял меня:
«Я с тобой».
Когда подходили мы, слышу – собака тявкнула раз, другой и быстро стихла.
Я остановилась и сделала знак Васе:
«Стой тихо!»
Он замер, а я крикнула в лесные закатные лучи:
«Дед, то ж я, Нютка, не стреляй!»
«Где он?» – спросил Вася, автоматически открывая кобуру. У него остался наградной пистолет.
Я придержала Васину руку и снова кричу:
«Дед Мирон, брось, не дурись, это ж я!»
Не хватало, чтоб они еще поубивали друг друга. Повернулась вбок и встала вперед Васи, вспомнив, что почти так же дед встречал меня, когда я привела к нему Анджея.
Дед Мирон неслышно вышел из-за толстого древесного ствола:
«Анюшка?! Это и правда ты, что ль?» – голос у него был растерянный.
«А то кто ж! – я улыбалась до ушей, оглядывая его с головы до пят. – Я!»
Он, больше ни слова не говоря, бросился ко мне, стиснул в медвежьих объятьях.
«Живая! Живая!» – только и повторял он.
Я прильнула к нему – трогаю, обнимаю, носом уткнулась – надышаться не могу, все тот же знакомый с детства запах – тепла, трав и зверья.
«Ладно-ладно, дед, задушишь так меня», – я высвободилась, смеясь.
Он отстранился, прошелся взглядом от макушки до пят:
«И не узнать-то тебя, взрослая совсем! В форме! И волосы стрижены. Солдат!»
Я чуть усмехнулась и отрапортовала:
«Старший сержант Анна Бондарь!»
Вася за спиной делано так:
«Кхм-кхм…»
Я стушевалась и снова приложила руку к пилотке:
«Виновата. Старший сержант Анна Смолич!»
«Чего?!» – дед глядел то на меня, то на Василия.
Я встала рядом с ним:
«Это, дед Мирон, муж мой, Василий Смолич».
«Муж?! – дед развел руками. – Во дела!»
Я коснулась лбом Васиного плеча:
«Ага!»
Потом мы зашли в дом. К нам тут же все и набежали.
Мама плакала, сестры тож разревелись. Обнимались, целовались… Я их едва узнала – так выросли все, глядела сквозь слезы и поверить не могла, что снова свиделись. А дочку узнала только по темным кудрям да карим глазам.
Она осторожно подошла ко мне и спросила:
«А ты кто?»
Странно, я раньше никогда не чувствовала такой робости, а тут… Эта кроха на меня глядит глазищами-вишнями, а я и оробела враз. Присела на корточки, чтоб вровень с ней быть, и отвечаю:
«Я, Люсенька, мама твоя, Аня, с войны вернулась».
Она к бабушке метнулась, глазами водит, молча у нее допытывается, мол, так или нет?
«Да, Люська, эт мамка твоя. Обнимай скоренько!»
Она ручонками мне шею и обвила.
В руках тельце ее худенькое, волоски мягкие, курчавые, носик, глазки – все мое, родное, любимое.
Я и начала реветь – не могу остановиться.
Девочка испугалась – отстранилась.
«Ничего-ничего, милая, ничего», – я слезы обратно втягиваю, стараюсь успокоиться.
Тут и Вася подошел, рядом подсел, протягивает ей медведя плюшевого. Он его еще из самой Варшавы вез, специально для Люси.
«На-ка посмотри, что у меня есть, гляди, Люсенька, какой мишка, прям как настоящий. Это тебе».
Она с опаской посмотрела на Василия:
«Мне? Ты привез? – и осторожно взяла медведя, стала его разглядывать, потом снова глазищи на Васю. – Дядь, а ты кто?»
«А я твой папка, – с улыбкой ответил он, – я тоже с войны вернулся. И теперь у тебя будут папа и мама».
Все враз замолкли и на нас уставились.
Мне неловко стало.
«Это Вася, мой муж», – повторила я то ж самое, что деду пару минут назад говорила.
«Па-па? – переспросила дочка – она тогда вообще не знала, что на свете у
