детей бывают папы, и повернулась к моей маме. – Это как дед Мирон?»
Та засмеялась:
«Да почитай, что так!»
«Хочешь ко мне на руки? – спросил Вася. – Я могу тебя на шею посадить и покатать».
«Давай-давай, не боись», – подбодрила ее Дашка.
Девчушка моя визжала от восторга, когда они вышли во двор и Вася катал ее на шее и на спине.
Пока я воевала – Дашка совсем девушкой стала, а маленькая Яся оказалась молчаливой и самостоятельной.
Погодите…
«А Варька-то где?» – я почуяла неладное.
«Эх-эх, – вздохнула мама. – Варька сначала в партизаны подалась, аккурат вслед за тобой, когда Люсенька чуток подросла. Потом ранили ее в ногу, мы уж не стали тебе писать. Выходили ее, она обратно к партизанам воротилась, не глядя на все уговоры. А как победу объявили, так она в город и умотала. “Не хочу, – говорит, – тут с вами в деревне. Да и тесно, пора свою жизнь жить!” И поехала. В городе сейчас люди ох как нужны – там же разбомбили все. Она вроде на строительство устроилась, с неделю назад письмо от нее пришло, Дашка вон читала – говорит, что все ладно».
Постарела мама. Так быстро. Морщин прибавилось, руки грубые совсем стали, почти мужицкие. Не щадит война проклятая никого.
«Мам, – я приобняла ее неловко, стоя на улице и глядя, как Васька с Люсей на плечах гарцует, играя в лошадку, – я дома теперь, и все у нас хорошо будет. Дом отстроим. Вася… он, знаешь, хороший!»
«Да я уж вижу, – улыбнулась она, – такая радость, что ты вернулась! Такая радость! Я уж и не чаяла! Да еще и не одна! – Она глянула на меня, всплеснула руками. – Да что это мы вас голодными держим, вы небось с дороги-то не евшие совсем!»
«Есть малехо, – я взяла ее за плечи, – пойдем-ка в дом, чего-нито сотворим поесть».
Когда все немного успокоилось, я огляделась. Вася с Люськой сидели на полу, она у него с рук не слезала, я этому и радовалась. А в остальном…
У деда дом был маленький, и пришлось им всем ютиться. Маме с девчонками маленькими дед Мирон отдал свою спальню. Сколотил кроватку для Люси, а Ясенька вместе с мамой на большой.
Дашка спала в закутке на кухне, в котором я раньше ночевала, когда у деда оставалась, а он теперь ввечеру две лавки, что возле стола стояли, сдвигал вместе, кидал поверх топчан соломенный – и была ему постель. А тут – мы еще.
Перед сном дед меня в сени отвел:
«Нют, вы это… с Василием пока на чердаке ляжете, лады?»
Меня аж будто по сердцу полоснуло:
«На чердаке?»
«Ну тако… больше-то негде. Не стану ж я мамку с дитями с лежанки-то выгонять».
«Ох, да…»
«Вот и добро, – он отвел глаза, – что тут скажешь… перемелется как-то».
«Перемелется», – эхом подхватила я.
Это было тяжко. Так тяжко, что, несмотря на сильную усталость, уснуть я не могла. Вася лежал рядом, знай себе мирно посапывал. А я глядела в потолок, в который смотрела несколько лет назад, когда Анджей вот так же лежал рядом. На этом же чердаке. И потолок был тот же, и ночь темная, только муторно мне было, тяжело. Тоска стискивала мне сердце. Память крутила-заворачивала. Помнился запах Анджея, руки, пальцы длинные, кудри черные… Как смотрел он на меня глазами-вишнями и целовал в плечи.
«Уйди, прошу тебя, молю – уходи. Отпусти, дай жизнь жить. Не мучь ты меня. Мы уедем. Скоро уедем. Отстроим мамке с девками дом, пособим чуток и уедем. Не смогу я тут. Совсем не смогу. Дочку твою заберем. Вон она как к Ваське-то тянется. Да и ему полюбилась сразу. Смышленая, хорошая. Только отпусти. Отпусти меня, Анджей, молю, иначе так и иссохну тут, замучаюсь. Отпусти…»
Я шептала и шептала до рассвета, пока Вася не стал ворочаться, просыпаясь рано. Он обнял меня теплыми живыми руками, по-свойски притиснул к себе:
«Аня… Анечка, как спалось мне тут легко-вольно, как хорошо! Значит, место доброе, теплое, и семья у тебя хорошая. Все любят друг дружку. Знаешь, я по своим скучаю сил нет – они так в Уфе и остались. Вернутся ли – кто знает? Писал уж матери – нет ответа. Да и отвечать пока некуда, я ж то тут, то там».
Я отвлеклась от грустных мыслей:
«Ничего, найдем твоих, глядишь, еще сюда перевезем».
Он помолчал, потом тихо так:
«Не знаю, Ань, я не очень-то деревенский. Ты уж прости, но скорее парень я городской, в городе выросший. В маленьком, не в столице, но… знаешь, не думала ты тоже дальше ехать в город? Да хоть в Минск? Ты ж у меня умная, учиться тебе надо, а то что мы тут на хуторе? Что делать-то будем? Ты стрелок отличный, да и вона как по-немецки шпаришь! От фройлен и не отличишь!»
Я усмехнулась, чувствуя его всей спиной и теплое дыхание на шее:
«Фрау».
«Чего?»
«Я ж ведь замужняя теперь, так что не фройлен, а фрау!»
Вася засмеялся:
«Фрау! Во как! Ну так давай поможем твоему семейству с домом, да и…»
«Да, Вась, – я тут же загорелась, – я уж сама про это думала. И не знаю, как мне, а тебе точно учиться дальше нужно. Только в Минск – это ж столица! Боязно как-то».
«А что боязно-то? – зашептал он, оглаживая меня по плечам, – а хоть и Минск, подумаешь – столица! Заодно покажешь мне, я там ни разу не был».
«Я тоже».
Дом строился быстро, оказалось, что мы счастливое семейство – у нас было то, чего не было у других – мужчины! Двое крепких мужиков, не больных, не контуженых, не увечных – тогда это было редкостью. Еще не дряхлый старик дед Мирон да мой Василий ну и еще один рыжий Матрёновский бегал неподалеку, действительно оказавшись очень смышлёным и услужливым.
Тем же годом к зиме мы забрали Люську и действительно перебрались в город. Поначалу все было непривычное в городе – дома высокие в пять этажей, людей – тьма, машины, трамваи, которых я раньше и не видела.
Везде разруха, стройки-стройки-стройки…
Мы нашли мою сестру Варьку. Она нам во многом и помогла. Похоже, ей в городе было хорошо, она тут себя чувствовала как рыба в воде и о возвращении на хутор и не помышляла.
Варька и помогла устроиться Василию на стройку, и нам комнату в общежитии дали. А там он сразу вперед и вверх пошел,
