окончил институт заочно, Люсеньку в сад устроили, я тоже поступила в институт. Жизнь покатилась, набавляя обороты.
Жили мы с Васей хорошо, мирно, дочка в нем души не чаяла, он ей был хорошим отцом, как и обещал. А мне что? Мне только это и надобно было.
После института я в библиотеку работать устроилась, Люся в школу пошла. Мы про второго ребенка задумались, уж очень Василий хотел своего, но… год, другой… а все никак. Я пошла ходить по врачам, и все в один голос говорили, что не знают, в чем дело.
А я знала… Анджей. Тень его стояла поперек. Тонкая, прозрачная… и дочка его – Люсенька. Не пускал он меня в счастье, не давал его забыть. Вот и не получалось у нас ничего.
Иногда снился мне он, Анджей, нечасто, но просыпалась я почти больной, и долго потом тоска меня изнутри крутила-вертела, сердце мне по ниткам разматывала.
Вася тогда и говорил мне:
«Что ты, Анечка, опять печалишься?»
Он об Анджее ничего не знал, ничего и не спрашивал, да и как мог спросить? Ему я сказала то ж самое, что и всем, что ребенок у меня от партизана убитого. Правду ведь знал только дед.
Глава 16
Анна 1960
Год за годом, так мы другими детьми не обзавелись, да и смирились с этим, Люся наша выросла, в институте отучилась, и они уж с твоим отцом женихались, я перешла работать в «Беларусьфильм» в отдел хроники, был снова май, и мы готовились праздновать пятнадцатый год Победы.
Каждый год мы два раза обязательно ездили к моим – на Новый год и в мае. Мама так и жила там, с Дашкой, ее двумя сыновьями и, приросшим к ним рыжим Семёном, который работал поселковым учителем.
В тот год мама мне дала телеграмму, мол, приезжайте обязательно, дед Мирон совсем плохой, не ровен час – помрет.
Мы когда до этого были зимой, он уже болел, кашлял сильно, но, как и все мужики, по врачам не ходил, все говорил, что ерунда, само пройдет. Ан не прошло.
Все равно мы собирались ехать, заодно хотели Люсиного Алексея с родней знакомить. Вот и поехали.
А когда приехали… я его не узнала, поверить не могла, что этот седой исхудавший старик и есть мой дед Мирон. Щеки посерели, впали, глаза стали огромными, губы ссохлись и стали синеватого оттенка.
«Господи… де-е-ед», – выдохнула я, обнимая его.
А обняв, ужаснулась – таким он был хрупким и тщедушным – будто от него осталась половина.
«Ниче-ниче, – он пошевелил кустистыми бровями, – проходите».
Теперь он всегда жил в доме у мамы. И они с Дашкой о нем заботились.
Это было странное празднование, неловкое. Все делали вид, будто все хорошо, но у меня было ощущение, что мы на похоронах. На похоронах того, кто еще с нами – вот, сидит, рукой можно дотянуться. И все равно – будто поминки, хотя старались смеяться и деда подбадривать. Он немного разрумянился и даже выпил полрюмки смородиновой настойки. Правда, тут же до хрипоты закашлялся.
Ближе к вечеру, когда старший Дашкин сынок принес баян, на котором играл, и все приготовились есть пирог и петь песни, дед Мирон вышел в сени и поманил меня пальцем:
«Пойдем-ка, Анюшка, на двор, разговор к тебе есть».
Я встала, подошла к нему, оглянулась на Васю.
«Нет-нет, Василий твой пусть празднует», – улыбнулся дед и взял меня за локоть.
Мы вышли с ним в мирный теплый май. Лес перешептывался вокруг, перебирая ветер пушистыми еловыми ветками и травами. Позднее закатное солнце просеивало легкие скользящие лучи сквозь штопанное облаками небо. Они мелкой россыпью разбегались по земле, меняя узоры.
Я помогла дед Мирону сесть на край поленницы. Он похлопал рукой рядом, и ты, мол, садись.
Молчим. Слышно, как глухо долбит старое дерево дятел.
Дед взял меня за руку и чуть повернулся ко мне:
«Прости меня, Анюшка, прости дурака старого. Мне уж помирать скоро. А грех на душе тяжкий висит, не пущает…»
«Дед, дед, ты что… – я даже испугалась, в уме ли он? – Что ты такое говоришь? Не за что мне тебя прощать».
«Ой есть за что, ой есть… – стал он мне руку поглаживать, – помнишь мальчонку того польского, что у нас в войну хоронился?»
Я медленно убрала свою руку из дедовых пальцев. Сердце вдруг закипело, занялось биться горячей кровью:
«Помню».
«Так это… – дед сухо сглотнул, на его глаза навернулись слезы, – живой он. Был живой».
Жар вдруг застлал мне глаза – моргаю, чувствую – больно, глаза сухие, и внутри воздух горячим песком скрежещет.
«Ч-ч-то?!» – я моргаю и не понимаю, что он такое говорит-то.
«Прости меня, – снова залепетал дед, – не могу… Сними грех с души моей поганой. Не могу к Богу отойти без прощения твоего».
Я сижу остолбеневшим истуканом, не могу вымолвить ни слова.
«Погоди, дед Мирон, что ты… не понимаю, ты про Анджея, что ли…»
Жив?!
Анджей жив?! Как? Как это может быть, ведь дед… он же мне тогда…
«Ты же мне тогда…»
«Соврал я. Как есть соврал. Как увидел, что ты несешь от него, так за ребеночка твоего и испугался».
Погоди… я смотрю на него и вижу того, другого деда, почти на двадцать лет моложе, когда вернулся он от дружка своего Исайи с польской заставы и сказал, что Анджея фрицы застрелили.
Как?
Он же в глаза мне глядел, вот как сейчас… знал, что беременная я. И сам же, сам ведь жену свою схоронил и знал, каково это!
«ЗА РЕ-БЕ-НОЧ-КА?!» – не своим голосом спросила я.
Смотрю в стариковские мутноватые глаза без слез и жалости. Пристально, не мигая.
«Прости! – взмолился дед, падая на колени. – Виноват я перед тобой, крепко виноват, Анюшка!»
Мне вдруг вспомнились все ночи без сна, как я выла в подушку, затыкая рот простыней, как кусала губы в кровь, скучая по нему, как вспоминала наше последнее объятие там, возле стога сена.
«Рассказывай! – жестко сказала я. – Да не протирай коленки-то, ни к чему это!»
«А что рассказывать? – дед тяжко вздохнул, снова садясь на край дровяника. – Тако Исайя и переправил по́ляка того через границу. А что уж было дальше – я и не знаю.
Пока мы с ним к Исайе шли, сказал я ему, чтоб про тебя он забыл да больше не вспоминал, не то, не ровен час, убить тебя могут, коли прознают, что ты с немецким солдатом, хоть он
