и трижды угнанный по́ляк, спуталась. И ежели он тебе добра желает, то неча тут ему показываться. “Уматывай за окиян, как и хотел, и боле не вертайся” – так я ему тогда наказал. А он что – он молча кивнул, да мы дальше и пошли. А уж на самой заставе, когда прощались, я снова напомнил, что из-за него убить тебя могут. И пригрозил, что коли он не послушает да припрется, тако и сам я его подстрелю, а тебя забрать ни в какую Америку и не дам. Ну что, он помолчал, башкой кудрявой потряс и пошел себе по холодку. Исайя его за границу-то и перевел. А дальше я и не знаю, что было».
Густой вечерний воздух жарко крутился вокруг меня, свиваясь в кокон. Я не знала, верить ему или нет.
«Это правда, дед?!»
«Правда, – повернулся он ко мне заплаканными глазами, – прости меня, Нютка, Христом Богом молю, прости, как так вышло тогда – и не знаю я. А уж потом все закрутилось, да война еще, да Василий твой. Только щас вот, чую, что дней мне немного Боженька оставил, а совесть, что та плеть – лупит и лупит, да руки мне выкручивает. Вины моей столько, что на двоих хватит, а не признаться – не могу, прости меня, родная, дай помереть спокойно старику».
Я приложила руку к груди – сердце… сердце мое. Казалось, что оно сейчас проломит ребра и вывалится наружу горячей красной тряпкой.
«Ты не хотел, чтобы я уехала, да, дед Мирон? Боялся, что я и в самом деле уплыву с Анджеем за тридевять земель?»
Он потряс седой головой:
«Да».
«А я бы и уплыла», – сейчас я поняла это совершенно четко.
«Знаю», – отозвался он.
«И была бы счастлива!» – зло сказала я.
«Прости», – одними губами повторил он.
«Гос-по-ди… – я потерла виски, – что мне делать-то теперь?»
Солнце добежало до горизонта и ушло дальше, раздавать день другим. Сумеречные облака ссутулились над нами, наполняясь душной грозой, становясь серыми вязкими тучами.
Мы молча сидели под тяжелым небом, тишина индевела между нами, делая чужими.
«Анюшка…» – синеватыми губами прошептал дед.
Первые крупные капли упали на дворовую пыль и нам на плечи. Чуть скрипнула, отворяясь, дверь дома, и из нее высунулась Васина голова:
«Ань, у вас э-э-э… все хорошо? Дождь начинается, шли бы вы в дом».
Он оглядел нас с дедом.
«Сейчас, – быстро сказала я, – сейчас идем».
«А, ну ладно», – голова исчезла.
Я встала на слабые ноги. Жар отступал, уступая место вязкой лености. Черная усталость тяжелым мешком улеглась в груди.
Я сделала пару шагов по направлению к дому, обернулась.
«Нютка…» – одними губами прошелестел дед.
Седой, ссутуленный, с расколотой напополам душой, в которой вины было до краев и за край. Он ведь и правда скоро помрет. Может, полгода… али и того меньше.
Не было у меня прощения к нему. Но жалость… убогая жалость к старому слабому человеку, вымаливающему себе милость, будто милостыню.
«Пойдем в дом, дед Мирон, – ласково сказала я, пряча глаза от неловкости, – пойдем-пойдем, чего доброго, ливень сейчас хлынет. Не держу я на тебя зла, совсем не держу. Дальнее это все. Муж у меня есть – добрый, хороший. И дочка. И живу я ладно. А что было – быльем поросло. Вот тебе мое прощение. Нет у меня зла к тебе».
Он поднялся на ноги, стоит, смотрит на меня, как на Спасителя:
«Светлое сердце твое, Анюшка, светлое…»
«Ладно, будет тебе», – я обняла его. Мне стало стыдно – ну что понапрасну мучить старика.
С небес закапало сильнее, ветер рванул ветки и наверху заурчал первый гром. Дверь снова приотворилась, появилась Люся:
«Мам, ну вы там где?»
Я зажмурилась, выдохнула… Господи, как же она на Анджея-то похожа! Те же темные кудри, та же родинка возле уха, только кожа не такая бледная, как у него, а смуглее…
«Идем, – я улыбнулась дочке и взяла деда под руку, легко похлопывая, – идем».
Домой мы ехали молча. Мы уж к тому времени машиной обзавелись, «Москвичом». Вася поглядывал на меня, спрашивая, все ли хорошо. А что я могла ему ответить? Просто говорила, что устала, что дома через пару дней все наладится.
А как домой приехали, мне казалось, я только-только перевела дух, пришла в себя… От мамы снова пришла телеграмма – через неделю после Дня Победы дед Мирон помер. Тихо, во сне. И мы покатили обратно – на похороны и поминки тем же составом – я с Васей, Люсей и Алексеем.
Через полгода, почти под Новый год, родители твои поженились. И все бы хорошо, жить бы да радоваться… но тогда и разладилось у нас с Василием всерьез.
Анна 1961
Помню, было тогда Восьмое марта, пришел Вася домой с огромным букетом роз розовых, мы вот тут и жили – Люся к мужу и его родителям перебралась.
Я букет увидала, обрадовалась, Васе на шею бросилась:
«Такой букетище! Откуда?»
Смотрю, а он крепко поддатый, что было у нас редкостью.
Он на кухне дверь закрыл, меня за стол усадил, сам сел напротив, вина сладкого достал, налил в два фужера, один протянул мне:
«Пей!»
Я гляжу – что-то не так. Не то и не так…
«Вась…»
«Пей, Аня!»
Я сделала пару глотков.
«Нет уж, давай до дна!»
«Да не хочу я! – я отодвинула фужер. – Что стряслось-то?»
«Вот ты мне и скажи!»
Он и не ругается, не кричит вроде, а гляжу внимательно – на дне зрачков его злость котлами чертовыми закипает-булькает.
«Пей!» – он снова фужер ко мне двигает.
Я молча выхлестала все до дна, втянула носом воздух.
Он к своему и не притронулся.
«У тебя есть кто?» – глядит прямо в хмелеющие мои глаза.
Я аж со смеху прыснула:
«Да что ты? Откуда ж дурь-то такая тебе в голову лезет? С чего ты взял?»
Он и бровью не повел – ему не весело вовсе:
«А с того, что уж больше полгода как ты не жена мне. Не дотронуться до тебя, то то не то, то это не это… Я ж не насильник, Ань! Не юли, – он посмотрел на дверь, – не выйдем отсюда оба, пока я правду не узнаю. Не могу больше, извелся в догадках. Говори прямиком – есть у тебя мужик?»
Тут я поняла, что надо правду рассказывать – всю как есть, половинкой не обойдешься. Не заслуживает он жизни такой.
«Что сникла? – Вася повысил голос. – Есть?»
«Был… – выдохнула я,
