погонами капитанскими.
А я стою, миску кручу-верчу в руках, не знаю, куда деть.
«Это… обед тут у нас».
Он огляделся по сторонам и, кажется, все понял.
«Так и я пообедаю. Ты только не уходи никуда, я сейчас!»
Он убежал, а через полчаса, когда весь обед уже давно кончился, прибежал с цветами. И откуда он их тогда взял – ума не приложу!
В общем, притащил он мне каких-то полевых васильков. А я и не знаю, что делать с ними – раньше-то мне никто никогда цветы-то и не дарил.
Вечером, когда все разошлись по койкам в расположении (а встала наша дивизия тогда на оставленных квартирах Варшавы), мы с Васей сидели на крыльце чужого, незнакомого дома – чуть перекошенного, одетого в пыльно-желтую облупившуюся краску, и на крыше, в аккурат рядом с трубой, покосившийся флюгер в виде петуха от легкого ветерка чуть поскрипывал странноватой мелодией.
Оказалось, что он с другой дивизией подошел нам на подмогу. Что искал меня, да все никак не мог найти – сведения-то все время запаздывают.
Он чуть отодвинулся, глядит, молчит. А потом с ходу:
«Аня… я люблю тебя».
Так неожиданно… меня словно током жахнуло. Сижу, не знаю, что сказать, в лицо будто пламенем повеяло, я голову к нему повернула:
«Василий…»
«Выходи за меня, – он смотрел на меня серьезно, внимательно, – выходи. Война скоро закончится. Не знаю когда, но скоро и… будем вместе мирную жизнь строить».
Такой он был красивый тогда – не передать. Глаза в сумерках казались черными, очерченные скулы, стриженные виски, офицерская фуражка.
Вокруг цвел апрель, чирикали птицы и тренькали сверчки. Мы сидели на крыльце дома, в котором когда-то жили люди, завтракали, обедали, спали, любили друг друга, растили детей. Где они теперь? Живы ли?
«Что молчишь? – спросил он чуть с вызовом. – Не люб я тебе совсем?»
А я и не знаю, что ответить, – замуж? Да я об этом и не думала вовсе.
«У меня дочка есть», – брякнула я, что первое пришло в голову.
«Да, я помню, ты говорила. Это не помеха! А даже как раз наоборот! Я детей люблю, даром что у меня три племяша. Буду ей хорошим отцом, обещаю. А захотим – так еще и своих народим. Так что?»
«Не знаю, – я потерла виски, – какое – замуж? Война ж… да и убить меня могут».
«Меня тоже. Но война будет не всегда, скоро уж конец».
Я посмотрела на него открыто и прямо:
«Надо подумать, Василий».
«Вася, – поправил он, оттирая пот с висков, – зови меня Васей, ладно?»
«Ладно, – я встала с крыльца, – надо идти спать. Завтра выступать на рассвете».
«Ты это… – он тоже встал, – не долго думай. Я ждать буду. И завтра в пекло не лезь, береги себя».
Я улыбнулась – ну точно дед Мирон, ни дать ни взять.
Мы неловко потоптались рядом друг с другом, не зная, как попрощаться, да разошлись.
Мне бы рухнуть уснуть перед боем, ан нет… Замуж! Я все кручу-верчу. Молодой, красивый, уж наградной. Кажись, и правда любит меня. А что я?
Анджей… Вспомнились его карие глаза и веер ресниц, что ложился тенями на щеки, когда мы сидели с ним перед костром, там, в белорусском лесу. И как хотела я с ним вместе плыть на большом корабле в далекую неизвестную Америку.
Лежит он теперь белыми костьми в сырой топкой нашей землице. Люсенька, дочка его, растет среди болот, играет с куколкой деревянной, им выструганной, и мой дед Мирон поет ей колыбельные по-польски.
Девочке моей нужен отец. Родного уж не будет никогда. А Вася… он хороший, добрый человек. Шел вон за мной, искал… И говорит, детей любит. Сейчас и так мужиков – днем с огнем не сыскать.
На следующий день был бой.
А после, ближе к вечеру, когда мы уже сменили дислокацию, перебрались к окраинам и там расположились в неказистых низких домиках, я сидела, чистила оружие и думала, думала…
Зашла Алия, глянула на меня, усмехнулась:
«Иди, Аня, там твой жених по всей позиции бегает, тебя ищет».
Я смутилась:
«Так уж сразу и жених!»
Но встала, гимнастерку одернула, накинула китель и вышла.
«Аня! Жива!»
Мы едва с ним не столкнулись нос к носу.
«Что ж ты кричишь-то? Конечно, жива, что со мной сделается?»
«Я это… я тебе конфет вот принес», – он достал из кармана бумажный пакет.
Конфеты! Я уж и не помнила, когда ела их в последний раз, хотя, впрочем, с пару недель назад мы раздобыли трофейный немецкий шоколад – было вкусно!
«Спасибо!» – я потянулась к кульку.
Он постоял, помялся… сказать-то вроде нечего. Вообще мы тогда такие дураки были – не знали ни о чем говорить, ни как друг к другу подойти.
«Ну ладно, я пойду», – Вася снял фуражку и вытер вспотевшую шею. Развернулся.
«Погоди…»
«Да?» – он с готовностью обернулся.
«Ты… – я опустила глаза к земле, было страшно неловко, – ты жениться-то всерьез предлагал?»
«Конечно! – он выпятил подбородок. – Всерьез, а как…»
Я зажмурилась, выдохнула:
«Я согласна».
«Аня!» – он засиял улыбкой, подскакивая ко мне.
Я жестом его остановила:
«Ты это… не торопись. Сначала пусть война кончится. Скоро, говоришь? Вот и посмотрим».
«Пошли, погуляем?» – он кокетливо отступил на шаг, руку в локте согнул, предлагая взяться.
«Пошли!» – я не могла устоять.
Он тогда светился, будто солнце, несмотря на весь этот хаос, на разруху и потерю солдат, он удивительным образом сохранял что-то такое в себе, к чему тянулись люди. Что-то светлое и чистое, оставаясь большим внутри.
Как сейчас помню эту прогулку по полуразрушенной Варшаве – я тогда столько хохотала! Как за всю войну не смеялась. Он рассказывал об их солдате-мусульманине, который совершал намаз в удобное и неудобное время, о том, какие веселые у него племянники, уехавшие с сестрой и матерью в эвакуацию в Уфу. Про свое детство в Костроме, про то, как его отец-архитектор строил этот город и погиб в сорок втором.
Вернулась в расположение я совершенно счастливой. От принятого решения стало легко. Я не знала, правильное оно или нет, да мне уже было и неважно.
«Мне надо жить дальше, Анджей, как-то просто дальше жить. И дочку нашу поднимать, – сказала я его образу, который привиделся в теплой весенней дреме перед следующим утром, – уходи, оставайся мертвым».
А к вечеру того же дня я села писать письмо домой, не уверенная в том, что оно вообще дойдет.
Война закончилась через две недели – мы танцевали жарким маем
