начало закрадываться в его сердце. Неужели их великий поход закончится здесь, в этом отвратительном инкубаторе, так и не начавшись?
— Не нападай, — строго сказала Кейта, заметив перемены в настроении степного воина, но ее голос был на удивление спокоен. — Не показывай им страх, и, уж тем более, агрессию.
— Что тогда делать? — едва ли не сердито ответил Инсин. — Ждать, пока они нас превратят в свой ужин⁈
— Тише, — шикнула на него удаганка. Она закрыла глаза, отсекая от себя пугающую реальность, и сосредоточилась. Кейта пыталась услышать — не ушами, а душой. Что это за место? Ясли, инкубатор… Место рождения. А что нужно любому новорожденному? Забота, тепло, мамина колыбельная. В голове девушки зародилась безумная, отчаянная мысль. Но это было единственное оружие, которое у нее осталось. Кейта отпустила руку Инсина, шагнула вперед, прямо навстречу ближайшему стражу, и… начала петь.
Это была не боевая песнь шамана и не заклинание, а простая, тихая колыбельная. Та, что напевал ей в детстве ее отец. Песня о луне, что качается в ветвях старой ивы, о сонном мишке, что спит в своей берлоге. Голос Кейты, чистый и звонкий, полился в этот мир уродства и тьмы. И он был таким чужеродным, таким невозможным здесь, что стражи остановились. Они замерли, склонив свои безглазые головы набок, словно прислушиваясь к звуку, которого никогда прежде не слышали. Их беззвучно щелкающие рты закрылись. Инсин смотрел на девушку, ошеломленный. Она стояла посреди этого кошмара, окруженная монстрами, и пела колыбельную. И самое безумное было то, что это работало! Агрессия в монстрах начала угасать. Их хищное намерение сменилось чем-то похожим на детское, недоумевающее любопытство. Стражи медленно, уже не как охотники, а как завороженные слушатели, начали подходить к ней, а Кейта продолжала петь. Она вкладывала в свой голос все тепло, всю любовь, всю нежность, что была в ее душе. Удаганка пела не для того, чтобы их усыпить или обмануть, а чтобы утешить этих заблудших, уродливых, нерожденных детей Тьмы и их верных охранников.
Кейта увидела, как из пустых глазниц одного из стражей, стоявшего совсем близко, медленно выкатилась и потекла по гладкой щеке одна-единственная, черная слеза. Слеза тоски по свету, которого он никогда не видел. Это был их шанс! Пока стражи стояли, завороженные, словно загипнотизированные невиданным доселе звуком, Кейта, не прекращая петь, медленно обернулась через плечо и кивнула Инсину. «Сейчас!». Он понял ее без слов. Неспешно, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть это хрупкое противоестественное перемирие, он приблизился к девушке и снова взял ее за руку. Существа никак не отреагировали на его движение, они все так же стояли, как безглазые истуканы, склонив головы и слушая колыбельную удаганки, и, похоже, уже не планировали ими лакомиться. Их первобытный голод был усмирен чем-то более сильным — тоской по тому, чего они были лишены с самого своего рождения.
Продолжая петь, Кейта начала медленно, шаг за шагом, двигаться сквозь их ряды. Она вела Инсина за собой, как поводырь ведет слепого через поле с «волчьими ямами». Они проходили так близко от монстров, что могли чувствовать их могильный холод, но те не двигались, лишь провожали их своими пустыми взглядами. Кейта и Инсин прошли сквозь кольцо окружения и углубились в костяной лес. Лишь когда уродливые фигуры стражей скрылись за деревьями, Кейта позволила своей песне затихнуть. Она остановилась, прислонившись к костяному стволу, и тяжело выдохнула, лоб девушки покрылся испариной. Этот ментальный поединок отнял у нее немало сил.
— Ты… — следом с облегчением выдохнул и Инсин, с восхищением и ужасом глядя на удаганку. — Невероятна.
— Просто вспомнила, чего боится любая тьма, — ответила Кейта, переводя дыхание. — Проявление любви и заботы.
Гости Нижнего мира двинулись дальше, пробираясь через этот дремучий, кошмарный лес. Им казалось, что они идут уже целую вечность. Ландшафт не менялся, одно костяное дерево сменялось другим. Но все же что-то менялось. Атмосфера становилась все более гнетущей, а воздух — гуще. Наконец, костяной лес начал редеть, Кейта и Инсин вышли на край. Но местность, открывшаяся их взору, оказалась еще более жуткой, чем та, что они только что покинули. Здесь простиралась бескрайняя, выжженная равнина, покрытая потрескавшейся землей. Но самым страшным было то, что росло из этой земли.
Тысячи человеческих рук, торчавших из земли, как жуткая, искаженная поросль. Руки всех размеров и возрастов — маленькие детские, изящные женские, сильные мужские, морщинистые старческие. Они были серыми, как камень, и неподвижными. Некоторые были сжаты в кулаки, другие — протянуты к небу в немой мольбе, третьи — скрючены, словно от невыносимой боли. Это было Поле Скорби, засаженное последними жестами тех, кто умер в отчаянии. А посреди этого поля, на небольшом возвышении, стояло одно-единственное, гигантское, засохшее дерево. Но вместо листьев на его ветвях висели шаманские бубны всех форм и размеров, которые тихо, жалобно покачивались на несуществующем ветру.
— Отец, — прошептала Кейта, увидев на одной из самых высоких веток знакомый, расписанный знаками трех миров инструмент. — Там… Это его бубен!
Даже не успев толком проанализировать ситуацию, девушка сделала шаг к полю.
— Стой! — крикнул Инсин, хватая ее за руку, но было поздно. Как только нога Кейты коснулась черной потрескавшейся земли, все руки на поле разом пришли в движение. Они, как хищные растения, повернулись в их сторону и с ужасающим, скрежещущим звуком начали выползать из земли, тянясь к ним, пытаясь схватить. А с дерева раздался оглушительный, душераздирающий вой — плач тысячи похищенных и оскверненных шаманских душ.
Ловушка захлопнулась.
Глава 15
Шаг вперед, два назад
В лагере клана Синего Нарвала наступила морозная ночь. Огни в большинстве яранг погасли, над заснеженной долиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием дров в центральном костре да воем полярного ветра где-то далеко в горах. Но в одном месте сон и не думал вступать в свои права.
Яранга вождя опустела, все ведающие, завершив свою часть ритуала и убедившись, что канал стабилен, разошлись по жилищам, оставив лишь одного стража у входа. Внутри, в мерцающем свете масляной лампы, остались только участники этого опасного предприятия. Тела Кейты и Инсина, укрытые шкурами, лежали неподвижно в центре рунического круга. А между ними, скрестив ноги и выпрямив спину, сидел Саян. Ритуал длился уже много часов, и это непрерывное ментальное напряжение отнимало у юноши все силы. Голова его то и дело клонилась к груди, а веки, словно налитые свинцом, предательски смыкались. Шаман отчаянно боролся со сном, но чувствовал, что проигрывает.
— Эй, лесной человек. Ты
