вопрос, — нехотя пробурчал юноша. Лина тут же стала серьезной — она подалась вперед, и ее голос стал тише.
— Скажи, а что ты будешь делать… если из этого «путешествия» вернется только он?
Саян замер. Этот вопрос был как удар под дых, он был страшнее любой выдуманной истории, потому что был пугающе реальным.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты знаешь, что, — спокойно ответила северянка. — Если что-то пойдет не так, и степной принц вернется из Нижнего мира… а она — нет. Что ты сделаешь? Убьешь его? Обвинишь? Или?..
Лесной шаман молчал, глядя на неподвижную фигуру Кейты, укрытую шкурами. Он даже не думал о таком. Не позволял себе думать. Мысль о мире, в котором есть он, но нет ее, была для него невыносимой. Невозможной.
— Я… — юноша тяжело сглотнул. — Я не знаю.
— Подумай, — настойчиво сказала Лина. — Потому что ты должен быть к этому готов.
Саян долго молчал. Он смотрел на свои руки, потом на огонь, потом на своих спящих друзей.
— Инсин пошел туда вместе с Кейтой, — наконец сказал юноша, его голос был глухим. — Он рискует своей душой так же, как и она. Если он сделает все, что мог, но… — Саян сделал глубокий вдох. — Если Инсин вернется один, я не стану его убивать. Я помогу ему донести историю Кейты, чтобы никто не забыл. Чтобы ее олонхо спели до конца. А потом… я, наверное, просто уйду в самую глухую чащу и стану еще одним ворчливым духом старого пня.
В его словах было столько боли и столько преданности, что даже Лина, привыкшая к суровым эмоциям своего народа, почувствовала, как к горлу подступает комок. При этом юноша еще и умудрялся юморить, когда дело касается такой болезненной для него темы. А значит — его вера в Кейту была намного выше, чем какие-то иллюзорные страхи, которые еще совсем недавно были властны над юношей.
— Хороший ответ, — тихо сказала Лина. — Правильный.
Девушка посмотрела на шамана, и в ее глазах, обычно полных насмешки, теперь было неподдельное уважение.
— Ты хороший друг, Саян из лесного племени. Очень хороший. И твоя подруга это наверняка знает.
И они снова замолчали, сидя в тихой, теплой яранге, посреди ледяной пустыни. Но теперь молчание было наполнено не тревогой, а каким-то горьким, но крепким пониманием. Двое человек, преследующих одну и ту же цель — защитить их хрупкий, но такой бесценный мир. Два стража, оберегающие сон своих друзей. Два маленьких, но упрямых огонька, которые не давали тьме, поджидающей снаружи, поглотить их последнюю надежду.
* * *
Инсин и Кейта, спасаясь от оживших рук, бросились к единственному ориентиру на проклятом поле — к гигантскому, засохшему дереву, увешанному шаманскими бубнами. Юноша и девушка бежали, а за ними, с мерзким, скрежещущим звуком, ползла целая армия каменных рук, вырываясь из потрескавшейся земли. Добежав до подножия дерева, они прижались к его шершавому стволу. Руки остановились в нескольких шагах, словно не решаясь пересечь какую-то невидимую черту — они лишь тянулись к своим жертвам, щелкая каменными пальцами, как голодные крабы.
— Кажется, здесь безопасно, — выдохнул Инсин, пытаясь перевести дыхание. Но Кейта смотрела не на руки, а вверх, на висевшие над их головами бубны. И отчаяние в ее глазах лишь сгустилось.
— Я так не думаю, — прошептала удаганка. — Скорее, мы в самом центре ловушки.
Как только девушка произнесла эти слова, дерево содрогнулось. Плач, доносившийся от бубнов, стал громче, превращаясь в оглушительный, душераздирающий вой сотен истерзанных душ. И бубны, один за другим, начали оживать. На их кожаных поверхностях начали проступать лица — искаженные болью, страданием, отчаянием лица шаманов, чьи инструменты были осквернены и захвачены Эрликом. Они смотрели на Кейту и Инсина, и их рты беззвучно открывались в крике. А затем и само дерево начало меняться, его сухие ветви стали изгибаться, сплетаясь над головами безвольных пленников в плотный, непроницаемый купол, похожий на гигантскую клетку.
— Что происходит? — сердито хмурясь, процедил сквозь зубы процедил Инсин, видя, как последний просвет над их головой исчезает.
— Похоже, я знаю это место. Слышала о нем от наших старейшин, — ответила Кейта, и ее голос дрожал. — Это Дерево Скорби. Эрлик сажает сюда души самых сильных шаманов, которых ему удалось захватить. Он пытает их, питается их страданиями. А руки на поле… это души тех, кого эти шаманы не смогли спасти при жизни. Их вечная пытка — видеть своих «мучителей» и тянуться к ним, но не мочь дотянуться.
Вой стал невыносимым. Он бил по ушам, проникал в самую душу, высасывая волю и надежду. Но это было только начало — из ствола дерева, прямо над Кейтой и Инсином, начала сочиться густая, черная жидкость. Она капала на землю, и там, где она падала, вспыхивал холодный огонь. Такое пламя было не способно сжечь плоть, но запросто могло сжечь дух. Круг огня начал медленно, но верно, сжиматься вокруг заложников этого места. Теперь Дочь Леса и Сын Степи оказались в абсолютно безвыходной ситуации. Снаружи — море каменных рук. Сверху и по бокам — клетка из живых, страдающих ветвей. А внизу — сжимающееся кольцо пожирающего все на своем пути пламени.
Казалось, теперь наверняка не было никакого решения. Они находились в гениальной, многослойной ловушке, созданной разумом, который наслаждался не смертью, а отчаянием, предшествующим ей.
— Кейтам, — прохрипел Инсин, пытаясь перекричать царящий вокруг них вой. — Что нам делать?
Удаганка растерянно посмотрела на вопрошающего юношу. Увидев в его глазах всю ту же веру в нее, все то же бесстрашие, построенное на практически слепом доверии, Кейта поняла, что не имеет права сдаваться. Ей ли, дитя Великой Тэнгри, опускать руки в такой ситуации? Нужно было продолжать оценивать ситуацию с холодной головой, отстраненно, осознавая, что весь этот мир — практически спектакль, основная цель которого заключается в том, чтобы выжимать жизнь из всего, заставлять попавшие сюда души испытывать лишь страх, боль и страдания. Кейта посмотрела на черный огонь, на корчащиеся в агонии лица на бубнах, и в ее голове, сквозь весь этот хаос, прозвучали слова Азраила: «Истинная Тьма питается другим. Сожалением, нереализованным потенциалом. Тем, что могло бы быть, но так и не стало». Все верно. Все испытания Нижнего мира — это не ловушки, а механизмы, работающие на страдании. И чтобы разрушить эти механизмы, нужно было перестать бороться, перестать подкидывать в эти жернова свой страх, гнев и растерянность. Следовало исцелить эту больную рану, но вот каким образом… быть может, та ее попытка в инкубаторе на деле оказалась самым верным решением?
