на диктофон. Запись получилась вполне разборчивой.
— Это люди Горчичника убрали Заваруху?
— Не думаю. Он бы не отважился на такое, хотя Заваруха и наезжал на его империю; не погибни он — Горчичника уже не было бы с нами. Но у Заварухи людей вдвое больше, и каких! Его службу безопасности бывший вымпеловец возглавлял, царство ему небесное. Нет, Горчичник не осмелился бы. А что поживился потом — так это его джоб. Не Горчичник он, а стервятник. Похотливый стервятник.
Степан Викторович остановил запись.
Вот и весь разговор. Не инфа, а какие-то общие соображения, и без того очевидные. А между тем в Москве появились неуловимые киллеры, которые, не исключено, не свалили за бугор транжирить полученное бабло, а затаились. Кто станет их следующей жертвой? Все-таки Гультяев склонялся к мысли, что убрали Заваруху люди Горчичника, из какой-то засекреченной даже от других его бугров бригады. Слишком резко он поднялся, слишком многое получил в результате убийства прокурорского и Заварухи.
Но вскоре все предположения Степана Викторовича рухнули: базу Горчичника разгромили, его самого и брата убили. Участвовали в операции человек шесть, не меньше. А подобрать, натренировать и содержать такую команду в тайне ото всех практически невозможно. Но группа киллеров была, а Смоля, еще один предполагаемый ее владелец, теперь сам дрожал за свою шкуру.
Дело ясное, что дело темное. Ни один информатор ничего толком не знает. Авторитеты помельче, те вообще рады одному: что не успели стать крупными. Двое матерых, от греха подальше, свалили за рубеж, на ПМЖ. И вообще атмосфера для нормальных людей в Москве стала чище.
«Вот бы мне в аналитический отдел хотя бы парочку неуловимых киллеров... — мечтал Гультяев. — Я бы выдавал им информацию о негодяях, они бы их убирали. Ни суда, ни адвокатов. А главное, быстро-то как!
Степан Викторович, конечно, понимал, эти преступные мечты — от бессилия. Он никогда не отдал бы таких распоряжений. Его задача — оказывать посильную помощь в поимке киллеров, уничтожающих преступников вопреки букве закона, без суда и следствия.
Вопреки букве, но не духу. А в правовом демократическом государстве, которое якобы строят сейчас в России, ни в одном юридическом, правовом кодексе нет такого инструмента, как «дух закона», который можно было бы применить на практике. Дух выхолощен, осталась только буква, которой коррупционеры и грабители всех уровней нисколечко не боятся. Очень уж слаба эта буква, продажна, слишком просто от нее можно откупиться.
Прозвенел будильник мобильника: пора было идти домой. Привычку включать будильник Степан Викторович завел недавно, в ответ на упреки жены, которая и раньше ревновала его к работе, а теперь, когда его назначили начальником отдела, и вовсе стала редко видеть. Обижалась, конечно, но пока не скандалила.
«Ничего, скоро у нас появится внук или внучка, тогда тебе станет некогда скучать», — мысленно утешал жену Гультяев.
Глава 5. Стас
В воскресенье мать пришла с рынка расстроенная.
— А где вкусности? — спросил Стас, по детской привычке заглядывая в корзинку. Но в ней было пусто.
— На рынке остались.
— Почему? — удивился вышедший из кабинета отец. — Мы на воскресный обед рассчитывали. Верно, сын?
— Было такое обещание, — солидно подтвердил Стас.
Последнее время он со всеми, даже с Владой, старался говорить серьезным, взрослым голосом. Пора — не мальчик уже, во всех смыслах. Влада, правда, над ним по поводу напускной солидности подтрунивала, но Стас не обижался. Пусть пока иронизирует, потом привыкнет и перестанет, зато будет твердо знать: рядом с нею — настоящий мужчина.
— Деньги у меня вытащили, — всхлипнула мать, но сразу же взяла себя в руки.
— Много? — спросил отец.
— Откуда? — спросил Стас.
— Шесть тысяч рублей, из сумочки, — ответила мать, устало опускаясь на стул. Пальцы ее рук заметно дрожали. Злополучная сумочка лежала на коленях.
— Ну-ну, успокойся, — сказал отец, обнимая жену за плечи. — Деньги небольшие, не о чем особенно горевать. Ты что, не закрыла сумочку?
— Ее порезали. Вот, смотри.
Отец взял сумочку, осмотрел разрез. Стас тоже подошел, заглянул через плечо.
— А... Тогда понятно, — усмехнулся отец и спрятал сумочку за спину.
— Что понятно? — удивился Стас.
— Профессионалы делают это совершенно незаметно. А значит, и расстраиваться нет причины. Со всяким может случиться.
— Вот-вот, и милиционер так же сказал, — улыбнулась наконец мать.
— Ты что, в милицию?!..
— Какой еще милиционер? — одновременно с отцом спросил Стас. Слышать это слово ему было неприятно, произносить — вдвойне. Но иногда приходилось.
— Который не хотел принимать у меня заявление, — ответила обоим своим мужчинам мать. — Но я настояла, заявление все-таки взяли, сказали зайти через неделю. Может, его и поймают.
— Оно тебе надо было? — пожал плечами отец.
— Надо! — нахмурилась мать так, словно маленький Стас опять ее подвел, сделал что-то не так. — Я видела его лицо. И запомнила — на всю жизнь!
— Значит, не профессионал, — усмехнулся отец.
— Пока еще. Но скоро станет им, если никто не будет заявления писать.
— Борец за свободу товарищ Ленин.
Отец наклонился, поцеловал мать в щеку.
— При чем здесь Ленин?
— Да вот, вспомнилось. Так назвали один из первых советских танков.
— Спасибо за комплимент!
— Нет, я в другом смысле! — смутился отец. — Ты же знаешь, у меня ассоциативное мышление. Танк здесь ни при чем, я имел в виду твою всегдашнюю борьбу за справедливость, а значит, и за свободу, ведь одно без другого невозможно, — пытался философствовать отец, понимая, что сказал не то и не вовремя.
— А мне другое вспомнилось: «Вор должен сидеть в тюрьме». Вот я и хотела помочь...
—...Нашей доблестной милиции, — закончил фразу отец. — Но она твой порыв не оценила.
— Милиционер сказал, что я не могла видеть лицо вора.
— Почему?
— Он объяснил: потому что вор — профессионал.
— А откуда мент это знает? — обнаружил нелогичность отец.
— Вот и я удивилась. А он все допытывался, сколько денег у меня украли. Разве это главное? Важен сам факт: на его территории орудует негодяй.
— Может, ты ясновидящая? — пошутил Стас и вспомнил: в каждой шутке есть доля истины. Способность убирать с экрана полоски — не от матери ли ему передалась?
О том, что умение подавать самому себе команду «полоски!» было связано с необходимостью убивать, Стас старался не вспоминать.
— Может быть. Я ведь почувствовала не то, что он сумочку режет, а...
Мать не смогла подобрать нужные слова и замолчала.
— Что? Попробуй сформулировать, — скептично улыбнулся отец. Он не верил ни в чудеса, ни в какие-то сверхвозможности людей. Считал, что человек всего может добиться лишь упорством и тренировками. Даже того, что другие считают невозможным.
— Не знаю. Опасность какую-то,
