памяти ту ужасную картину, непрерывно мелькавшую в сознании со вчерашнего дня.
Я не хотел верить в худшее. Не мог смириться с тем, что она погибла. Что чудовище успело ее проглотить, пока я до него не добрался. Нет, не может быть. Нет. Ведь меня тоже похитил дракон, но я выжил. А Тамсин – не беспомощный ребенок. Она стойкая, выносливая. И умная. Вон как мастерски разрешила проблему с разбойниками, отдав им в качестве платы свое ожерелье, хоть я и отчитал ее за это. Не исключено, что она жива, сидит где-то в драконьем логове, как сидел я, будучи малым ребенком. Надо только ее найти.
Во мне говорило отчаяние. Я цеплялся за последнюю надежду. Умолял, взывая к небесам. Но ведь это возможно.
Я не хотел думать о том, что она погибла. Хотя все указывало на это. Просто не мог. Не мог такое вообразить.
Те мгновения я помнил нечетко. Я искал источник опасности. Увидел клочки ее одежды. Увидел дымящийся труп Аркина. В нос ударила вонь обуглившейся плоти. А потом появился двадцатифутовый дракон, завис над землей, взмахами крыльев взбаламучивая воздух, создавая шквальные порывы ветра. Дракон, которого не должно существовать.
Это не значит, что Тамсин там не было. Возможно, дракон сжал ее лапой так, что она была мне не видна.
Это во мне говорит отчаяние. Я цепляюсь за последнюю надежду. Но ведь это возможно.
Если она жива, а со мной что-нибудь случится, если я не смогу ее найти, если дракон, за которым я охочусь, сразит меня, я должен знать, что кто-то другой продолжит ее искать. Что кто-то другой ее спасет.
Я приеду за тобой.
В тот момент, когда начальник дворцовой стражи – Стиг, кажется – сказал это моей жене, с которой я только что сочетался браком (и на брачном ложе узаконил наши супружеские отношения), мне очень хотелось размозжить ему голову. А ведь он был настроен решительно.
Ради Тамсин я должен был сообщить ее близким о том, что с ней случилось. Ее близким. К горлу подступила желчь. Это я близкий ей человек. Я. Хоть изначально я и противился этому.
Все мое существо восставало против того, что мне, возможно, понадобится их помощь, понадобится помощь других. Что, возможно, сам я не сумею ее спасти. Но я выбросил эти мысли из головы, потому что сейчас было важно одно – отыскать Тамсин.
Отыскать живой, а не мертвой.
Целой и невредимой.
Мари, глядя на меня, досадливо морщила свой обычно гладкий лоб. Я понял, что она ждет ответа.
– Мы не можем продолжать в таком темпе.
Я проглотил горечь поражения. Нам нельзя останавливаться. Никак нельзя. Ведь дракон летает быстрее, чем мы скачем.
Поскольку преследуемое нами чудовище было крылатым и передвигалось по воздуху, искать его следы на земле не имело смысла. Не то, к чему я привык. Я лишь заметил, в какую сторону направлялся дракон. И сейчас он мог находиться где угодно, мог полететь в любом направлении. В каком? Выяснить это было невозможно. Но меня вело внутреннее чутье. Некая непонятная уверенность, которой я доверял. Я не мог это объяснить и даже не пытался.
Но мои воины мои эту уверенность не разделяли. Последние несколько часов они что-то недовольно бормотали у меня за спиной. Впервые на моей памяти. Они поклялись служить мне верой и правдой, всегда беспрекословно подчинялись, шли за мной, не задавая вопросов, но сейчас у них появились сомнения.
– Фелл… лошади вот-вот рухнут, если не дать им отдохнуть.
– Если рухнут, – прорычал я, – значит, дальше пойдем пешком.
Мари в изумлении вытаращила глаза. Раньше я не сказал бы ничего подобного. А сейчас вот сказал. И продолжал упрямо ехать вперед. Нужно было найти Тамсин и убить дракона, как всякого дикого зверя-людоеда.
Впереди неширокая дорога разветвлялась на две еще более узкие – звериные тропы, протоптанные мелкими животными.
Потому что люди дальше не ходили.
– Что теперь? – спросила Мари, поравнявшись со мной. Тонкие морщинки вокруг ее рта прорезались глубже.
Я пятками пришпорил коня, проехал немного вперед, но у развилки остановился как вкопанный, словно уперся в стену. Мой конь заржал, встал на дыбы, отказываясь двигаться дальше. Он тоже это почувствовал. И даже пытаться не хотел. Будто дорогу ему преградила невидимая рука.
Ну и ладно. Все равно наши кони не смогли бы скакать по этим узким тропам. Придется оставить их здесь.
– Видишь, – протяжно выдохнула Мари, словно не могла сдержать радости. – Дальше мы не проедем.
Я жестом велел ей молчать… а сам водил рукой, прислушиваясь к себе – ждал, когда даст о себе знать голос, даже не голос, а некое ощущение, больше похожее на дым или на тень, чем на прикосновение чего-то материального. Инстинкт. Стойкое убеждение.
И дождался. Словно перышко коснулось моего сознания. Я знал, что оно придет. Как появлялось всегда с тех пор, как дракон взмыл в небеса и улетел. С тех пор, как я бросился в погоню за драконом, чтобы спасти Тамсин.
Оно ласково манило за собой, словно меня тянула вперед тонкая нить. Согнув пальцы, я трогал вырезанный на ладони крест, который пульсировал, как кровоточащая рана. Эта пульсация и направляла меня: если я сворачивал не в ту сторону, она стихала, если двигался в верном направлении – усиливалась. Значит, я был на правильном пути. Я не мог понять, как и почему это происходит, но теперь точно знал, что Тамсин жива, точно знал, в какую сторону идти.
– Нам туда, – показал я на запад, в самую гущу леса. Эта была живая стена зелени, она дышала и трепетала. Высоко над макушками деревьев виднелись крутые холмы. За холмами, за землями Приграничья, маячили неясные очертания далеких вершин Скалогорья. Вокруг горных пиков вился туман, словно прозрачные кольца дыма.
Именно туда дракон утащил Тамсин. Но я даже не пытался объяснить Мари, почему так в этом уверен. Не мог объяснить. Я и сам-то не понимал почему.
– С чего такая уверенность? – покачала головой Мари, и ее темные косы запрыгали на толстых кожаных доспехах, покрывавших плечи. – Дракон летит куда глаза глядят… он быстр, как ветер. Нам неведомо, в какую сторону он направился после того, как улетел от тебя. Может, он уже за морем.
Я так не считал. Разве что дракон где-то бросил Тамсин, но это вряд ли. Я исходил из собственного опыта, полагаясь на рассказ, который слышал так много раз, что воспринимал его как собственные воспоминания. Эта история прочно впечаталась в мое сознание, стала неотъемлемой
