на основе особых договорных трактатов. Они с правовой точки зрения находились на особом положении в империи. Это уже проблематика скорее международного права. Но при определении государственного строя России образца 1906 г. особое положение Финляндии, Хивы, Бухары и Польши («привисленского края», которому «не успели» возвратить автономные права) учитывать необходимо. Известная формула «тюрьма народов» тут только мешает праву.
Выше отмечалось, что в определении Основных законов надо учитывать как преемственность норм права, так и развитие их. Отдавая должное традиции, Н. И. Лазаревский подчеркивал еще весной 1906 г.: «Новым в Основных законах является право государя решать точно определение дела свое, властью (ст. 10–23), а также статьи 69–83 о гражданских свободах и статьи 98–119 о народном представительстве». «Именно эти три статьи являются типичными и существенными для всех вообще конституций. <…> Наши Основные законы вполне подходят под тип конституционных законов, как он был выработан практикой западных держав. Конституцией наши Основные законы не именуются. Не в имени дело. Да и установившаяся практика не требует непременно именно этого названия. Во Франции в 1814–1830 гг. конституции названы были хартиями, а при Наполеоне — кодексом. В Греции конституция называется „синтагма“, в Италии „статусом“, во многих государствах „Основным законом“. Существенно то, что в нашем законодательстве появился отдел, по юридической силе и по содержанию своему вполне аналогичный тому, что на Западе называется Конституцией». Нельзя к вышесказанному не добавить, что память об Основных законах и в народе и тем паче среди юристов была достаточно прочной, что с ним, как с фактором большой политики, посчитались создатели Советской конституции (сталинской) 1937 г., которая официально именовалась Основными законами СССР. В деле воспитания правовой культуры советских граждан была задействована память старшего поколения.
По определению В. М. Гессена, под конституцией обычно понимается основной закон, определяющий структуру государственной власти, распределение между отдельными ее органами функций властвования, основные права и обязанности граждан в отношении к власти. В этом смысле Основные законы были, конечно, конституцией, хотя в их тексте и в относящихся к ним актах правительства это слово избегалось и вместо него говорилось обычно о представительном строе12.
По мнению В. В. Леонтовича, Основные законы провели не только четкое разделение законодательной власти от исполнительной, но и обеспечили независимость судебной власти13. Марк Шефтель считает, что права русских представительных учреждений не отличались существенным образом от тех, которыми пользовались народные представительства во всех конституционных государствах14.
Он подчеркивает, что Н. И. Лазаревский и другие видные авторитетные специалисты по русскому государственному праву, рассматривая те особенности Основных законов, которые как бы несовместимы с принципами конституционализма, находят параллели всем этим отклонениям в истории развития представительных учреждений в других странах. Всюду пережитки абсолютизма продолжали существовать наряду с конституционными принципами не только в период, непосредственно следовавший за введением представительного строя, но и долго после того. Новое право обычно боролось со старым.
Опыт развития европейских представительных учреждений игнорировался оппозиционными кругами русского общества, которые считали воплощением своих политических идеалов парламентарный строй современных им Англии и Франции, демонстрируя стремление к немедленному разрыву с вековым прошлым России, и требовали безотлагательного введения парламентской ответственности министров и выборов на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. Оппозиции не хватало понимания того, что политическое устройство Англии и Франции начала XX в. было результатом длительного и сложного процесса развития. Да и развитие в этих двух странах шло своими, далеко не тождественными путями и отнюдь не в порядке внезапности преобразования их государственного строя.
В Англии, как известно, нет писаной конституции, но ее политическая жизнь протекает в строго соблюдаемых рамках конституционализма. На континенте Европы, наоборот, движение к конституционализму имело исходным пунктом первую французскую конституцию 1791 г. А с этого момента, как отмечает Коркунов, в течение 75 лет переменились одна за другой двенадцать различных конституций.
Подобно тому как конституционные нормы, ограничивавшие власть абсолютного монарха, повсюду в Европе развивались постепенно, избирательное право также не сразу стало распространяться на все слои населения и без каких-либо ограничений, в соответствии со знаменитой «четыреххвосткой»15 (всеобщее, равное, прямое и тайное). Ко времени создания в России народного представительства далеко не во всех развитых странах Европы выборы происходили по этой формуле.
В свете этого требования русской радикальной оппозиции представляются несвоевременными. Поскольку они не принимали во внимание специфику страны, геополитические факторы, определявшие историческое развитие России, обширность ее евразийской территории, многонациональность ее населения, степень его гражданско-правовой культуры. Требования радикалов в исторической перспективе, указывал С. Н. Булгаков, представляются проявлением максимализма русской интеллигенции, которая оставалась малодоступной историческому реализму, знанию16.
Первая русская конституция не была совершенной по своему правовому содержанию и точности юридических формулировок. Она не отвечала требованиям интеллектуальной элиты, отождествлявшей себя с гражданским обществом и говорившей от имени народа. Однако соответствие конституции с идеалами, одушевляющими элитарные круги интеллигенции, которые себя считают передовыми и всегда правыми, само по себе отнюдь не обеспечивает благоденствие страны и ее мирную эволюцию, как показал опыт и России, и Европы. Старая истина гласит, что писаная конституция — не более как форма, которая должна наполниться живым содержанием. В конституционной монархии это содержание — искреннее сотрудничество и совместные честные усилия монарха с его правительством, с одной стороны, и членами народного представительства — с другой. Это противостояние «мы» и «они» в устах вечно недовольных перерастает в обличение «этого правительства», а затем и «этой страны» и «этого народа». В исторической перспективе монархия — это как старые меха, в которые жизнь вливает все новое вино. В России были и меха, и виноградари. Но были ли искусные виноделы? И кто выступал в роли дегустатора, ценителя букета благородного вина, не подменяли ли марочное вино «бормотухой»? Насколько плодотворным в этом отношении был короткий период думской монархии?
Примечания
1 Законодательные акты переходного периода (1904–1906) / Под ред. Н. И. Лазаревского. СПб., 1907. С. 571–584. В 1-м томе Свода законов Российской империи конституция 1906 г. была опубликована под заглавием «Основные Государственные Законы».
2 Сперанский М. М. Проекты и записки / Под ред. проф. С. Н. Валка. М., 1961. С. 140–150 и др.
3 Крыжановский С. Е. Заметки русского консерватора // Вопросы истории. 1997. № 4.
4 Протоколы Особых совещаний // Былое. 1917. № 4.
5 На заседании Государственного Совета, утвердившего проделанную Сперанским работу, император Николай I пожаловал кодификатору орден Андрея
