в ту ночь?
Бум-бум-бум… Вот это клиффхэнгер!
Глава тридцать восьмая
Лия
Я репетировала завтрашнюю программу на своей «Вандербильт-Бёзендорфер» на сцене Бостонского симфонического зала. Мои концерты были отменены на несколько недель, пока я не оправилась настолько, чтобы просидеть хотя бы час, испытывая лишь умеренную боль. Когда это, наконец, произошло, я организовала серию осенних выступлений — в качестве компенсации тем, кто отказался от возврата денег и предпочёл билеты на замену. А таких была почти вся аудитория.
Внезапно через рёбра прошла умеренная волна боли — я поморщилась, но не остановилась.
Я продолжила играть «Революционный этюд» Шопена, требующий от левой руки яростной ловкости — это были неистовые арпеджио, символизирующие бурю и тревогу.
Только когда закончила всё произведение целиком, позволила себе сделать глубокий вдох. Снова попыталась заглушить боль очередным Тайленолом.
Кристал и мистер Хибер наблюдали из первого ряда. Оба были обеспокоены тем, что я отменю концерт на этих выходных, что вернулась на сцену слишком рано.
И были правы, конечно. Но вся эта шумиха, возникшая из-за моего отсутствия, была мне невыгодна. Люди приносили цветы к моему дому и к симфоническому залу. Их было столько, что история попала на местные телеканалы. Я должна была покончить с этой драмой.
Я ударила последние ноты произведения, капли пота скатывались на клавиши. Вскоре Хибер и Кристал поднялись с мест, аплодируя.
— Прекрасно, Лия, — сказал Хибер с подчеркнуто любезной интонацией. — Мы все так рады видеть вас живой и здоровой.
Я поправила чокер, скрывающий шрам от ножа Кирби, пока его не уберёт пластический хирург.
— Уверена, что так и есть, Хибер, — холодно ответила я, поднимаясь. Остаток дня я собиралась репетировать дома. Единственная причина, по которой я сегодня сюда приехала — это проверить настройку рояля: на завтрашнем концерте ожидаются важные гости из музыкального мира.
Я уже направлялась к выходу, как Хибер поспешно поднялся на сцену.
— Лия, — выдохнул он, — я хотел спросить, можно ли нам посадить в вашу персональную ложу особого гостя, рядом с Лукой Домиццио?
Я приподняла бровь. Дерзкий запрос, учитывая, что распоряжаться этой ложей могла только я.
— И кто же это? — спросила я.
— Заместитель директора ФБР, Чарльз…
— МакКорт, — закончила я, и глаза сузились.
Это могло означать неприятности.
Неужели Роуз всё-таки поговорила с ним?
Совпадение?
Или… Лиам попытался найти выход из текущей ситуации? Возможно, страх потерять дочь оказался сильнее, чем ненависть к Убийце с железнодорожных путей? Как я могла бы его за это осуждать?
— Вы его знаете? — спросил Хибер.
— Нет.
Хибер поправил шарф.
— Ну... можно мы тогда отдадим ему ложу? Если только у вас не было кого-то другого на примете…
— Можете отдать её ему.
Хибер улыбнулся, очевидно, получив за это какую-то выгоду — возможность оказать услугу высокопоставленному чиновнику.
— Что-нибудь ещё? — спросила я.
— Нет, нет, спасибо. Идите, отдохните. Завтра будет эпично.
Эпично.
Я бы не выбрала именно это слово, но понимала, о чём он: на улице у симфонического зала установили огромный экран. В честь моего выздоровления мэр лично распорядился перекрыть улицу во время концерта, чтобы зрители могли следить за происходящим вживую.
Мой взгляд скользнул вверх — к ложе, в которую посадят МакКорта, прямо рядом с Лукой.
Тот факт, что меня до сих пор не арестовали и даже не вызывали на допрос, намекал: он может искать приватной беседы. Но зачем?
— До завтра, — сказала я, направляясь к своей машине.
Лёгкая морось осеннего дождя окутала меня прохладным приветствием. Это было освежающе и отрезвляюще.
Чего бы ни хотел МакКорт — я с этим справлюсь. Мы никогда по-настоящему не встречались, но я знала о нём всё.
Эгоист.
Нарцисс.
Самодовольный ублюдок.
Многие ненавидят такие черты. У меня же к ним не было никаких личных чувств — ни отвращения, ни восхищения.
Наоборот — именно благодаря этим качествам управлять им будет проще. Люди вроде него гнутся в тысячу сторон. Ни одна из них не благородна, но какая разница, если он выполняет трюки.
Глава тридцать девятая
Лиам
Ковбой и я были южнее Бостона, наблюдая за входом в похоронное бюро «Грин Хилл». Его нелепо огромный и яркий неоновый крест почти слепил глаза. Мы облокотились на машину — дождь только что закончился. Было немного прохладно, но внутри внедорожника чувствовалось тесно и душно, будто там не хватало воздуха.
Вся эта история с Анной тяжело давила на душу. Ещё одна молодая девушка ушла. Её смерть заставляла меня чувствовать, что моя работа бессмысленна.
— Говорят, от стресса умирают, — заметил Ковбой, выдыхая облако пара из вейпа, который сосал всё это время.
— Ага. Работа с серийными убийцами и не такое делает. Но я не какая-нибудь моделька из списка B, которая может уволиться и пойти танцевать в соцсетях.
— Да хоть ФБР — ты уже слишком стар, — сказал Ковбой.
Я нахмурился.
— Хотя... девчонкам может и зайдёт образ нищего и измотанного агента. Если накачаешь лоб ботоксом и сделаешь микроблейдинг бровей — лет десять можно смело скидывать.
— Чего?
Я смотрел, как Ковбой любуется своим отражением в зеркале внедорожника.
— Я вот себе недавно сделал брови. Девчонки просто с ума сходят.
— Господи, — пробормотал я. — Ты же обещал, что будешь молчать, если я возьму тебя с собой.
— Ну, если ты поверил, это уже твоя проблема.
Я его проигнорировал. Между нами повисла странная тишина.
— Мне правда жаль насчёт Анны, — наконец сказал он, уже серьёзно. — Знаешь, ты не единственный, кому кажется, что мы её подвели. Будто всё это было зря. Ну зачем, зачем, чёрт возьми, она это сделала? Зачем убила себя?
Я ожидал, что он сейчас сорвётся на глупую шутку, как обычно. Но он молчал, уставившись в землю с такой грустью в глазах, что я положил руку ему на плечо по-отцовски.
— Это не твоя вина, — сказал я, когда он посмотрел на меня. — Мне тяжело это признавать, но ты делаешь потрясающую работу в отделе поведенческого анализа. Нам повезло, что ты с нами, в Бостоне.
Его глаза загорелись — словно это признание было всем, чего он когда-либо хотел. Но вдруг его взгляд метнулся в сторону.
— Это что за херня? — спросил он.
Я проследил за его взглядом и увидел дядю и тётю Анны, выходящих из похоронного бюро. Они выглядели измождёнными и неухоженными, в мешковатой одежде, с лицами, исписанными тяжёлой жизнью. Сначала у меня возникло сочувствие, даже желание помочь. Но уже в следующую секунду меня накрыла волна негодования, когда я заметил, что они несут.
Точнее
