когда я пришел повидать ее той ночью — когда я сказал ей, что ее мать мертва. И после этого, когда ее боль превратилась в ярость и когда я понял, что именно этим я могу быть для нее, возвращать его ей казалось жестокостью. Напоминанием о том, что было потеряно в ту ночь, когда оно выжглось на ее коже.
Забавно, что оно было у меня с собой в тот день, когда я смотрел, как она выхватывает контракт из рук Кларенса на ступенях поместья Хемлок и разрывает его надвое. Я намеревался отдать его ей в тот день, но затем она исчезла из виду.
Больше не кажется жестокостью отдавать его ей.
Это похоже на катарсис. Оно не обязательно должно быть талисманом боли, страданий и ненависти. Оно может быть тем, что напоминает ей, что жизнь может быть хорошей. Что ей позволено быть счастливой.
И эгоистично, оно может быть напоминанием о нас — о слове, разорванном надвое и отмеченном на обоих наших телах.
— Оставайся вот так.
Вернувшись в спальню, я открываю тайное отделение в ящике своей прикроватной тумбочки. Я достаю бархатную коробочку черного цвета, в которой оно пролежало семь лет, и приношу обратно в гардеробную.
— А как насчет этого.
Я останавливаюсь прямо позади нее, моя рука скользит вокруг нее к передней части, держа коробочку.
Элла любопытно хмурится, ухмыляясь, когда берет ее у меня. Ее взгляд возвращается к моему в отражении перед нами.
— К чему ты мне это купил?
— Я не покупал.
Она хмурится, медленно открывая ее.
— Купил твой отец.
Ее дыхание перехватывает, когда ее глаза опускаются на серебряное слово и маленькую шарм-туфельку на цепочке, лежащие в коробочке в ее руках.
Она замирает. Я тоже замираю, ожидая, не нарушил ли я границы, отдавая его ей.
— Мое ожерелье.
Ее руки дрожат. На полсекунды мне кажется, что она уронит его. Или, блядь, швырнет его. Вместо этого я смотрю, как она поднимает другую руку, окуная пальцы в коробочку, чтобы поднять цепочку.
Ее глаза поднимаются к моим в зеркале, ее голова медленно качается из стороны в сторону.
— Я... я думала, оно потеряно.
Я качаю головой.
— Я хранил его для тебя. Я собирался отдать тебе его годы назад... — Я хмурюсь. — Я должен был отдать его тебе годы назад.
Я делаю вдох.
— Я боялся, что оно принесет тебе боль, — бормочу я. — По правде говоря, я до сих пор боюсь, что...
— Видеть его снова не причиняет боли, Ноэль, — шепчет она сдавленным, мягким голосом. — Это делает меня такой счастливой, что я даже не могу тебе передать.
Она резко поворачивается, ее глаза встречаются с моими, когда она встает на цыпочки, чтобы поцеловать меня. Я стону, притягивая ее к себе, когда она держит меня за щеку, прижимаясь своими губами к моим.
Она ухмыляется, когда отстраняется.
— Не поможешь...?
— С удовольствием.
Она поворачивается обратно к зеркалу, а я достаю ожерелье из коробочки и прикладываю его к ее груди. Я застегиваю цепочку сзади и затем отступаю, позволяя своим глазам скользнуть по ней, когда она кружится передо мной.
— Сногсшибательно, — тихо рычу я.
Раздается стук в дверь спальни. Кевин с его неподражаемым чувством времени.
Элла хихикает при виде моего хмурого лица, когда я кружусь, чтобы высунуть голову из гардеробной.
— Что случилось, Кевин? — хмыкаю я.
— Прошу прощения за вторжение, Мастер Рэнсом. Но машина миссис Рэнсом приехала.
Я закатываю глаза. Молодой Джейкоб взял на себя смелость прислать своего собственного водителя, чтобы забрать Эллу на ужин. Я был бы значительно более раздражен этим, если бы все еще был под впечатлением, что его привлекают женщины. Но даже тогда мне не обязательно это любить.
— Она сейчас выйдет, Кевин.
— Очень хорошо, Мастер Рэнсом.
Элла фыркает позади меня.
— Ох, пусть Кевин развлекается, — усмехаюсь я.
— Да, но почему это ты удостоен звания Мастер Рэнсом, а я всего лишь миссис Рэнсом? Почему я не Хозяйка Рэнсом?
— Потому что ты не одета в кожу и не хлещешь его по яйцам, пока он называет тебя мамочкой?
Она взрывается смехом, когда я притягиваю ее к себе.
— Ладно, мерзость. Но я все равно не понимаю, почему это ты должен быть Мастером.
— Легко, — рычу я. — Потому что я и есть мастер дома.
Она краснеет, проводя зубами по губе.
— О, это так?
— Абсолютно так.
Мои губы опускаются к ее уху, когда она вздрагивает.
— И когда ты вернешься сегодня вечером, я собираюсь показать тебе, насколько я мастер в этом доме.
Она проглатывает дрожащий вздох.
— Думаю, мне это понравится, — мурлычет она.
— Я знаю, что понравится.
Она улыбается мне.
— Я люблю тебя, знаешь.
— Я тоже тебя люблю.
Я только что вернулся после того, как проводил Эллу к машине, которую прислал Джейкоб, когда Кевин сообщает мне, что Оливер прибыл.
— Спасибо, Кевин. Я приму его в моем кабинете.
— Мне открыть для вас обоих какой-нибудь определенный винтаж?
Я качаю головой.
— Виски на баре в моем кабинете подойдет, спасибо.
Я поднимаюсь наверх, чтобы надеть пиджак, затем спускаюсь в свой кабинет. Когда я вхожу, Оливер уже сидит на одном из диванов у камина.
Мы оба замираем, сверля друг друга взглядами, пока тикают секунды.
Оливер нарушает молчание, кивая на бутылку и два бокала, которые Кевин выставил на журнальный столик.
— Все еще пьешь «Гленливет» выдержкой двадцать пять лет, я вижу?
Я фыркаю, входя в комнату и закрывая за собой двери.
— Он был достаточно хорош, когда нам было двадцать два. Достаточно хорош и сейчас.
Он усмехается, протягивая руку к бутылке, наливая нам обоим по бокалу.
— Если я правильно помню, это также то, что...
— Томас всегда пил, — тихо ворчу я, садясь на диван напротив Оливера.
Он кивает, протягивая мне бокал. Проходит еще секунда тишины, прежде чем мы наконец чокаемся.
— За Томаса, — тихо говорит он.
— За Томаса.
Мы медленно пьем, позволяя тишине оставаться с нами.
— Я ценю то, что ты снизил цену продажи этих акций.
Он кивает. — Десять процентов — справедливый налог для меня. Я признаю, что зашел слишком далеко, Ноэль. И мне жаль.
Я отвожу взгляд.
— Мы оба заходили слишком далеко слишком долго, Оливер. Я тоже могу это признать.
Мы оба делаем еще один медленный глоток.
— Спасибо, — тихо хмыкает он. — Я ценю, что ты это сказал.
— Мне не следовало добиваться Матильды, — вздыхаю я. — Я знал, что ты хотел ее.
— Да, но и ты тоже.
Я горько улыбаюсь. — В основном потому, что знал,
