ружьем.
Настроение собравшихся в зале суда круто изменилось: теперь все решили, что наконец-то докопались до истины, поскольку история не только соответствовала косвенным уликам против Тейлора и его рассказу, но и раскрывала мотив убийства. Она также объясняла, почему подозреваемый отказался назвать причину своего ухода. То, что Тейлор отрицал слова девушки и пытался заставить ее замолчать, означало лишь одно: будучи мужчиной, он не позволил бы любимой женщине принести себя в жертву ради него.
Я не могу перечислить все юридические процедуры, на которые ушли последние часы работы суда. Девушка твердо стояла на своем, ничто не могло заставить ее изменить признательные показания. После всех формальностей, какие требовал закон, ее передали на попечение шерифа, чтобы завтра утром она предстала перед судом.
Тейлора не освободили, а оставили под стражей, хотя дело, казалось, было полностью раскрыто. Судья отказался разрешить адвокату заключенного вынести вердикт. Он сказал, что отзовет присяжных заседателей и продолжит рассмотрение дела, и, казалось, не желал отступать от буквы закона до тех пор, пока кого-нибудь не осудят за это преступление.
В тот вечер мы поехали домой вместе с судьей Килрейлом, поскольку нам было по пути. Он говорил с дядей Эбнером и доктором Стормом о пастбищах и ценах на скот, но, к моему разочарованию, не о судебном процессе. Только один раз он поинтересовался, почему прокурор не вызвал ни врача, ни моего дядю в качестве свидетелей, хотя они первыми обнаружили Марша, а Сторм был в числе врачей, осматривавших тело. Сторм объяснил, что он смертельно оскорбил прокурора, когда перед его выборами заявил, что только джентльмен должен занимать подобный пост.
– Я всего лишь процитировал мистера Гамильтона, – сказал Сторм, – но этот человек воспринял мои слова как ужасное оскорбление и тем самым доказал правдивость слов мистера Гамильтона.
А дядя Эбнер заметил, что, поскольку ни одно обстоятельство, связанное со смертью Марша, не вызывало сомнений и в суде опрашивались другие люди, прибывшие в дом убитого примерно в то же время, прокурор, несомненно, счел дальнейшие показания излишними.
Судья кивнул, и разговор перешел на другие темы.
У ворот дома Килрейла, после обычных для тех времен церемонных прощаний, судья пригласил нас зайти, и, к моему удивлению, дядя Эбнер и Сторм приняли приглашение. Я увидел, что хозяин дома тоже удивлен – и, как мне показалось, раздосадован – но он провел нас в свою библиотеку.
Я не мог понять, почему дядя Эбнер и Сторм захотели тут остановиться, пока не вспомнил, как с самого начала они рассматривали девушку. Тогда мне пришло в голову, что они заглянули к судье в надежде услышать от него хоть какое-то слово в ее пользу. Меня девушка тоже не оставила равнодушным. Принеся себя в жертву, она проявила безоглядную храбрость, и в характере этих двух мужчин было помочь ей всем, чем удастся.
Они действительно зашли к судье, чтобы поговорить о той девушке, но то, что они сказали, не сыграло ей на руку. Эбнер и Сторм поведали необычную историю: когда начался судебный процесс, они придерживались мнения, что Тейлор невиновен, но позволили выступить всем свидетелям, чтобы посмотреть, к чему приведут их показания. Дело в том, что прокурор упустил из виду некоторые косвенные улики, указывающие на вину женщины и невиновность Тейлора. Когда Сторм осмотрел тело Марша, он обнаружил, что мужчина умер от яда и был уже мертв, когда в него попала пуля. Это означало, что выстрел сделали, чтобы сфабриковать улику против Тейлора. Женщина пекла для Марша тем утром, а яд был в хлебе, который он съел в полдень.
Эбнер еще не закончил свои объяснения, как вошел слуга и спросил судью Килрейла, который час. Судья, глубоко впечатленный рассказом, сидел в глубокой задумчивости; он достал из кармана часы и некоторое время просто держал их в руке. Только потом до него как будто дошло, о чем его спрашивают, и он ответил, что у часов кончился завод, а ключ куда-то потерялся. Эбнер сказал слуге, сколько сейчас времени, и предложил, если получится, завести часы своим ключом. Судья передал ему часы, мой дядя завел их и положил на стол.
Мне показалось, что Сторм с интересом наблюдает за этой сценкой, но судья, все еще погруженный в размышления, не замечал ничего вокруг. Наконец он словно очнулся и сказал:
– Это проясняет дело. Женщина убила Марша по мотивам, которые указала в своем признании, и сфабриковала улику против Тейлора, потому что тот бросил ее. Таким образом, она жестоко отомстила за себя сразу двоим… Как это все-таки по-женски – натворить такое, а потом раскаяться и признаться.
Судья спросил моего дядю, не хочет ли тот сообщить еще что-нибудь. Только что я мог поклясться, что перед приходом слуги дядя Эбнер собирался сказать еще что-то, но теперь он ответил, что нет, не хочет, и попросил привести лошадей.
Судья вышел распорядиться, чтобы привели лошадей, а мы остались в библиотеке. Мой дядя был спокоен и сосредоточен, как будто обдумывал какую-то идею, но Сторм нервничал, как проскользнувшая в дом бродячая кошка. Когда дверь закрылась, врач вскочил со стула и принялся бегать по комнате, разглядывая стоящие на полках книги по юриспруденции в кожаных переплетах. Внезапно он остановился и вытащил небольшой томик, провел по нему указательным пальцем, подавил ругательство и сунул книгу в карман. Он поманил пальцем моего дядю, они начали разговаривать о чем-то в нише окна и говорили, пока не вернулся судья.
Я был уверен, что эти двое собирались сообщить судье что-то такое, что могло бы свидетельствовать в пользу женщины, ведь виновная или нет, она поступила правильно, когда встала и призналась. Но что-то в беседе с судьей заставило их передумать. Возможно, они поняли, что их заступничество тут не поможет.
Когда мы покинули дом судьи Килрейла, Сторм и дядя Эбнер ехали впереди меня, разговаривая друг с другом, но я не мог расслышать, о чем именно они говорили; уловил только обрывок их диалога.
– Но в чем же мотив? – спросил доктор Сторм.
А мой дядя ответил:
– Он в двадцать первой главе Книги Царств.
Назавтра мы приехали в окружной суд пораньше – и правильно сделали, потому что зал суда был переполнен, люди стояли даже в проходе до самых дверей. Увидев это, дядя принес из кабинета окружного клерка большую регистрационную книгу, и я обрадованно уселся на нее. Теперь я мог видеть, что делается в зале. Здесь собралась вся округа, и Сторм тоже пришел; по сути, здесь были все сколько-нибудь значимые люди.
Шериф открыл заседание, в зал ввели арестованных, и
