class="p1">Я с усилием разлепил веки, уставившись в размытый белый потолок. Неплохое начало.
Попытался осмотреться, но даже на движение головы проклятый бок отзывался болью. Да что ж за мать твою… Казалось бы, каким хреном движение головы относится к дырке на животе, а вот нет. Еще как относилось.
Соображалка тоже особо не слушалась. Даже на то, чтобы окончательно понять, где я и что я, понадобилось время. Не знаю, чем в этом мире накачивали подранков вроде меня, но точно чем-то забористым.
Но если бы не оно — было бы мне куда больнее, я полагаю, так что жалоб писать не собирался.
Больница, палата. Похоже, одиночная. Похоже, не простая всякая, а вполне себе пристойная. Князь похлопотал? Или у них тут любого смертного настолько хорошо обслуживали? Первое мне было бы неприятно. Могли б и в простую палату кинуть, с меня бы корона не слетела.
Клонило в сон, хотя дрых я, похоже, и так очень долго. Вспоминая, как меня покоцал долбанный Игнат… Повезло, что вообще проснулся.
Я закрыл глаза обратно. Что на веки смотреть, что на потолок — все одно, а по сторонам головой мотать не хотелось, слишком уж больно.
Игнат. Я ведь его прикончил. Ни про одного другого кретина не было уверенности, каждый мог выжить. А этот? Точно нет.
Говорят, убийство меняет. Оседает в душе, спать не дает по ночам. А я особых изменений не ощущал, признаюсь честно. Может, такой я хреновый человек в глубине своей души, а может, оно еще догонит. Но сейчас ни сожалений, ни жалости не испытывал. Игнат был убийца и выродок, мир без него стал немного чище, и он знал на что шел, а если не знал — то сам себе злобный Буратино. Боевая ситуация, либо он, либо я. Конец истории.
Тело снова собиралось отрубиться, и я этому не противился. Все равно делать было нечего, состояние — такое себе, так почему бы и не поспать. Заслужил же.
Неизвестное время спустя я проснулся снова. Потом проснулся опять, потом еще раз. Такое вот разнообразие активностей продолжалось еще несколько дней.
Жить становилось лучше, жить становилось веселее. В голове прояснялось, а болело меньше. Быстрее, чем я ожидал — видимо, магическая медицина позволяла ускорить процесс. Хорошо. Овощевание в больнице в списке моих любимых занятий далеко не на первых местах.
Я осмотрелся — это занятие теперь было терпимым. На тумбочке возле кровати обнаружил следы присутствия моих ребят. Значит, посетителей уже пускали, но я их визиты бесцеремонно проспал.
Пакет с несколькими апельсинами, неумирающая классика. К нему была скотчем приклеена записка. По почерку предельно ясно, от кого. Ровные, больше печатные буквы инженера. «Дмитрий Сергеевич, поправляйтесь! Без вас в лаборатории скучно!» Рядом с апельсинами — пачка чая в пакетиках и коробка печенья. От того же отправителя, надо думать.
Кроме них — термос. Я догадывался, что там и от кого. К ручке термоса была привязана ленточкой еще одна записка: «Чтобы вы быстрее набирались сил. С уважением и наилучшими пожеланиями, Мария Ивановна». Отлично, я скучал по ее кофейку.
Третий подарок, предположительно, съедобным не был. Трость. Элегантная, из черного отполированного дерева. Она заканчивалась тяжелым, литым серебряным набалдашником в виде оскаленной головы волка. Без записки. Но я и так знал, от кого она.
От Милорадовича, само собой. Стильно. И практично, учитывая состояние моей ноги. Намек, чтобы скорее становился на ноги и возвращался в строй. А волк… Ну да, Волконский же. Знал бы он еще мою настоящую фамилию… В самую точку попал, ничего не скажешь.
Я перевел взгляд с трости обратно на тумбочку. Илья, Мария, князь… Все отметились.
А от Василисы — ничего.
Ну, оно и понятно. Кто бы стал носить апельсинки человеку, которого презирает? Наверняка она все еще считала меня якшавшимся с бандитами мудаком, вряд ли Милорадович тратил время на рассказы о моей деятельности.
Потом я перевел взгляд на дверной проем. И осознал свою ошибку.
Василиса и правда не принесла подарков, она была тут собственной персоной. Стояла на пороге палаты, скрестив руки на груди, смотрела на меня. Только не как обычно, не было в этом взгляде привычного холода.
Был гнев.
— Волконский, ты идиот! — выпалила она.
Ага. Значит, князь все-таки рассказал. Отбелил мою репутацию.
— И вам доброе утро, Василиса Дмитриевна, — ответил я, невозмутимо ухмыляясь.
— Все это время ты… ты… — она поджала губы, стиснула кулаки. — Я про тебя такие вещи думала… Считала… А ты…
Вот оно. Наконец-то. Ну, пускай выскажет все, что накопилось. Это полезно.
— И правильно думали, — сказал я спокойно, почти равнодушно. — Считали так, как и нужно было считать.
Это словно подлило масла в огонь. Ее лицо вспыхнуло.
— Тебя могли убить! — она повысила голос, и в нем зазвенели слезы, которые она отчаянно сдерживала. — Застрелить, как собаку, в каком-нибудь подвале!
— Знаю, — ответил я, не меняя интонации.
— Могли пытать! Ломать кости, жечь, выворачивать суставы!
— Знаю.
— Я считала тебя ублюдком! — почти выкрикнула она, и в этих словах была вся боль последних месяцев. — Таким же, как всегда! Хуже! Я ненавидела тебя больше прежнего! Проклинала каждый день!
— Знаю, — повторил я в третий раз, и это мое спокойствие, казалось, окончательно сломало ее ярость.
Она стояла, тяжело дыша, как после долгого бега. Ярость иссякла так же внезапно, как и накрыла, оставив за собой пустоту. На смену пришла растерянность — глубокая, почти детская обида. Плечи поникли, руки бессильно опустились. Она медленно опустилась на стул у моей кровати, будто вдруг обнаружила, что ноги больше не держат.
— Так почему ты молчал? — спросила она тихо, почти шепотом. Голос звучал так, словно она боялась услышать ответ. — Почему не сказал нам? Почему не сказал мне?
Вот она, суть. «Почему не сказал мне?» Не им, не другим — мне. Значит, все-таки что-то было. Или кажется, что было.
Я посмотрел ей прямо в глаза — те самые глаза, которые столько раз сверлили меня взглядом, полным презрения и разочарования.
— Для вашей же безопасности, Василиса Дмитриевна, — сказал я, вкладывая в слова всю серьезность, на которую был способен. — Если бы вы знали — на ваших спинах была бы мишень. Каждый ваш взгляд, каждое слово выдавали бы правду. А я же эгоист, — добавил я с привычной усмешкой. — Когда это Волконский любил делиться, скажите на милость?
