Гюнтер стоял около окна. Увидев, что я проснулась он проговорил:
− А говорила спать не будешь. Уже почти девять утра.
− Черт, − выругалась я, понимая, что Андрей там себе места не находит и перевернул уже пол города в поисках меня.
− Пей кофе и поехали, я отвезу тебя, − окинув меня испытывающим взглядом проговорил немец.
Я быстро выпила напиток и приведя себя в порядок направилась в сопровождении Гюнтера на улицу к машине.
− Ты запомнила, что тебе нужно сделать? – строго проговорил мужчина.
− Запомнила. Сегодня в восемь вечера с документами быть в кабаре.
− Иначе ты знаешь, чем все закончится для твоей дочери. Да и для тебя тоже в перспективе.
− Да поняла я, − огрызнулась я, смотря на мелькающие за окном дома.
Уже подъезжая к дому, где я жила, Гюнтер притормозил у обочины и повернувшись в мою сторону сказал:
− Я вчера в кабаре не шутил о том, что я бы хотел, чтобы у нас завязались отношения. Если мы будем по одну сторону баррикад, это более чем осуществимо. Империя Гитлера рано или поздно падет. А мы будем в числе тех, кто способствовал этому. Я бы хотел, чтобы ты была подле меня, Хильза, в этот день. Подумай об этом. Я дам тебе все. Ты будешь обеспеченной женщиной с положением в обществе. Обещаю беречь и тебя, и твою дочь. На твою долю достаточно мерзавцев пришлось. Так может нужно уже остепениться и отдать предпочтение более надежному спутнику?
− Отвезите меня домой, − только и проговорила я, всей душой желая побыстрее оказаться подле Андрея.
Немец завел машину и уже спустя минут десять она заезжала в кованые ворота особняка. Выйдя из машины и даже не взглянув на Гюнтера, я быстро прошла в дом. Поднявшись по ступенькам, я зашла в комнату и увидела Андрея, который сидел подле стола с горой окурков. У него был ужасный вид, под глазами залегли тени, в глазах было дикое выражение вины и горя. По его виду я поняла, что он за эту ночь пережил не меньший ужас чем я, думая, что потерял меня. Услышав стук закрываемой двери, он поднял глаза и спустя мгновение я уже была в его объятьях, ревущая и дрожащая от пережитого ночного кошмара.
− Девочка моя, я думал, что потерял тебя, − хриплым голосом проговорил Андрей, вытирая мои слезы. – Что произошло?
− Гюнтер не немец. Точнее немец. Но он агент англичан. Он знал все про прибытие Миллер и пас ее так же, как и мы пасли его. У нее должны быть какие-то документы по агентам из Варшавы, которые она везла в Берлин. Я должна сегодня передать ему их в кабаре в восемь часов вечера, иначе его служба убьет дочку Миллер. Да и кроме этого мне пришлось принять его предложение по вербовке. Так что Хильза теперь в рядах агентов verhallen. Это страшные люди, Андрей, − проговорила я, заревев пуще прежнего.
− Он тебе ничего не сделал? – осторожно спросил Андрей.
− Нет, хотел, но не сделала. На него произвело впечатление то, что я тогда вступилась за еврейку и ребенка, и он принял решение вербовать меня, а не ликвидировать, поскольку решил, что раз уж Миллер не такая кровожадная, какой ее везде выставляют, то и у нее должен быть выбор. Вот так, Андрей. Если бы я не вступилась за женщину, то этот головорез невесть что сделала бы со мной. Бог есть, Андрей, что бы не говорили! Я спасла и это спасло меня.
− Главное, что ты жива. Больше я тебя от себя не отпущу ни на шаг, − шептал Андрей, целуя меня в лоб, пока я успокаивалась. – Как я мог не учесть того, что Миллер могут тоже пасти. Это едва жизни тебе не стоило, прости меня, прошу тебя!
− Этого никто не мог предугадать. Эта женщина такую жизнь вела, как я поняла, что у меня только одно желание – поскорей бы сбросить с себя ее маску. Это невыносимо! Он мне что-то про дочь, про ее душевные травмы и прочее, а я ведь ни грамма этого ничего не знаю! Если бы он что-то спросил насчет ее жизни, а я бы не ответила!? И все. Пиши пером. Теперь еще до вечера нужно найти эти проклятые документы. Где они могут быть? Ничего ведь в вещах не было такого.
− Ты прими ванную и успокойся. Я прикажу принести тебе завтрак сюда и отъеду к Тузу на пол часа, чтобы дать отбой. Его ребята уже пол города перевернули вверх дном в поисках тебя, наверное. Гюнтер ведь вывез тебя невесть куда. Когда приеду, осмотрим машину и чемоданы еще раз.
− Да, конечно, только быстрей возвращайся. – начиная снова реветь сказала я.
− Не плач, − поцеловав меня сказал Андрей. – Все будет хорошо.
− Обязательно будет, − шмыгая носом ответила я, и направилась в ванную смывать с себя кошмар прошедшей ночи.
Набрав полную ванную горячей воды, я повернулась к большому зеркалу, запотевшему от пара. Оперевшись на умывальник я провела рукой по покрытой испариной глади, освободив отражение. Чье отражение? Кто была эта женщина, смотрящая на меня испуганными глазами с той стороны зеркального полотна? Насмотревшись в этом городе на череду бесчеловечных поступков, я не могла верить в то, что я осталась собой после этого. Смерть Миллер и ее спутников, Аушвиц, расстрел более сотни евреев на улице, теперь еще и сегодняшняя ночь с привнесенным беспокойством о девочке, мать которой я так мастерски играла. Я не знала того ребенка, но понимала, что теперь нужно сделать все, дабы неизвестный мне ребенок не пострадал там, в далеком Берлине. По зеркалу стекали капли, искажая отражение, будто бы ломая тот образ, который был мне чужд. Я не была Миллер с ее бесчеловечной сутью и мне невесть как было тяжело играть ее, эту женщину с такой ужасной судьбой. О чем она только думала, вставая на такой опасный путь? Зачем это все нужно было ей? Она ведь могла быть просто женой какого-либо богатого мужчины, с ее то красотой и умом. А променяла простое женское счастье. На что? На одержимость идеологией, ведущей к краху личности? О чем же только думала эта красавица-вертихвостка, оставляя свою дочь и уезжая туда, где все было
