разрушить неловкую тишину, возникшую между нами после чудесного завтрака.
Неловкую для меня. Потому что со стороны Егора это скорее затишье перед бурей, которую он сдерживает внутри. И о причинах этой бури остаётся только догадываться — зная Морозова, там может быть что угодно.
— Сначала я хотела вытрясти из тебя всё до мельчайших подробностей, — подтягиваю колени к подбородку, упорно глядя на переливающиеся блики солнца, запутавшиеся в тихих волнах. — Но сейчас понимаю, что для меня имеет значение только то, что ты спас ребёнка Кати. Даже если это было только из-за меня, я хочу сказать тебе спасибо.
Повернув голову, я всматриваюсь в лицо Егора. Ищу признаки хоть каких-нибудь эмоций, которые рассказали бы мне о том, что происходит в его голове. Но он только хмурится, разглядывая что-то вдалеке. И непонятно: из-за моих слов или от слепящих солнечных лучей, отражающихся в зеркальной глади воды.
Так и не прокомментировав сказанное мной, Егор поднимается. Достаёт из корзинки термос, два бумажных стаканчика с причудливым семейным логотипом Морозовых, бутерброды, завёрнутые в бумагу, яблоки, и принимается раскладывать всё поверх одеяла за моей спиной.
— Ветерок такой слабый, а у тебя нос и щёки уже как у снегурочки, — наливает пряный чай с имбирём и облепихой и протягивает мне. — Держи.
Как только я забираю стаканчик, с наслаждением обхватив горячую бумагу двумя руками, Егор садится так, что наши тела соприкасаются. А потом обнимает меня, притягивая к своему тёплому боку.
— Быстрее согреешься, — отвечает на мой вопросительный взгляд. — Кербер. — Достаточно одного слова и небольшого кивка от Егора, и пёс укладывается позади моей спины, присоединяясь к марафону под названием «согреваем Софию Белову».
Пытаясь скрыть смущение от такого пристального внимания и заботы, я отпиваю вкуснейший чай, приготовленный Морозовым. Обжигающе пряная жидкость согревает изнутри, и я чувствую, как начинаю отогреваться.
Ещё бы! Столько стараний ради одной меня.
— Тебе не нужно благодарить меня за это, — безмятежно говорит Егор, взяв стаканчик из моих рук. И только теперь переводит на меня нечитаемый взгляд. — Я сделал то, что должен был. Только и всего.
Повернув стаканчик, он касается губами именно того места, где недавно были мои губы, и делает небольшой глоток.
— Но… — не унимаюсь я.
— Нет никаких «но», София. Ты — моя жена. И это лишь малая часть того, что я могу для тебя сделать.
Опять он возводит между нами невидимую стену…
— Прекрати сводить всё к тому, что я — твоя жена по контракту, — отворачиваюсь, скрестив руки на груди. В груди змеёй сворачивается обида.
— Тебя задевает то, что я, как мужчина, хочу оградить тебя от печалей? Позаботиться о тебе? Облегчить твою жизнь по максимуму? Или ты бесишься из-за того, что дело только в контракте?
— Ты издеваешься? — рычу я, резко повернув голову в его сторону.
Словно вспышка, на губах Морозова появляется широкая улыбка. Она меняет его до неузнаваемости. Вот только снисходительный взгляд синих глаз всё портит. Егор смотрит на меня, как на несмышлёного ребёнка, который не замечает или не хочет замечать очевидного.
— Издеваюсь? — Вскидывает брови, продолжая улыбаться во все свои тридцать два белоснежных зуба. — Что я такого сказал? Правду? Что ты боишься признаться себе, что я тебе нравлюсь? Что тебе тоже хочется выйти за рамки контракта? Что между нами уже нечто большее, чем фиктивный брак? Что ты хочешь обсудить то, что происходит между нами? А ещё лучше, — наклоняется чуть ближе, — продолжить…
Я подскакиваю с места, не зная, чего во мне больше — злости на то, что Егор вывалил всё прямо, как есть, а я не была к этому готова, или на то, что он догадался обо всём раньше, чем я сама начала это понимать.
Если бы я только знала, сколько значит для меня Егор, до того, как согласилась на сделку с Антоном…
Кербер вскидывает голову, утратив всякое спокойствие, и теперь беспокойно смотрит то на меня, то на Морозова.
— Я не… — Начинаю оправдываться, чувствуя, как горит лицо.
Но Егор меня перебивает:
— Снова будешь всё отрицать? — его тон ставится ледяным.
Таким, каким я привыкла его слышать.
Шторм, блуждающий где-то в глубине его радужки, пока мы завтракали, теперь заполняет всё. Умиротворяющая синева уступает место мрачным оттенкам.
Я прикусываю язык, не желая продолжать этот разговор. Смотрю, как разгулявшийся ветер взъерошивает пряди Егора, а солнце выхватывает золотые нити в платиновых волосах. И вдруг замечаю усталость на его лице. Ту, которую замечала с самых первых дней, потому что он прятал её ото всех кроме меня.
Теперь я это понимаю.
Егор позволял мне видеть себя настоящего. По крайней мере, какую-то часть уж точно.
Но… почему? Чем я могла заслужить это? Мы ведь даже не были знакомы, а он как будто уже относился ко мне по-особенному.
В груди одновременно разливаются тепло и щемящая боль.
Ни за что не поверю, что Егор мог влюбиться в меня с первого взгляда.
Морозов допивает остатки остывшего чая одним глотком. Ставит пустой стаканчик в корзинку, чтобы ветер не унёс его в море, и тоже поднимается, лишая меня возможности смотреть на него сверху вниз.
— Ты бы не осталась в стороне, если бы узнала, что ребёнок Кати болен. Сделала бы всё, что в твоих силах, чтобы помочь ей. Влезла бы в какую-нибудь авантюру, не обращая внимания на то, как это повлияет на тебя. В этом вся ты, София.
Кроме железобетонной логики, в его словах нет ничего. Ни единой эмоции.
На какую-то долю секунды у меня перехватывает дыхание. От осознания:
Егор действительно помог Савиным не из сострадания к чужому горю, а потому что в противном случае это сделала бы я.
Не то чтобы он был обязан, но эта мысль отчего-то ранит.
Помог бы он Кате или кому-нибудь ещё, если бы это не касалось меня? Или остался безразличным к чужому горю?
Ответ на эти вопросы приходит слишком быстро:
Помог бы.
Катя сказала, что с ней связался благотворительный фонд, которым руководит Егор. А это значит, что Морозов итак помогает тем, кому в жизни повезло меньше, чем ему.
— Всё, что касается тебя, Соня, с недавних пор касается и меня, — неожиданно смягчается он и делает шаг вперёд, сокращая расстояние между нами. — Твоя боль — моя боль. Твоя радость — моя радость. Разве плохо то, что я хочу видеть улыбку на твоём лице чаще?
— Ты следил за мной! — выпаливаю с досадой.
Больше нет смысла отрицать очевидное.
— Я сделал это ради твоего блага, — в его голосе нет ни
