будто он один на всей планете имел родителей князей. И даже когда маму и папу убили — Лучезар был в одном из древних городов, когда до него долетела страшная весть — прозвание так и закрепилось за ним. Князем их рода стал Милан. Лучезар, хоть и был старший из них, ничего против этого не имел, наоборот подтолкнул брата к тому, чтобы он вступил в права главы семьи. Милан был простым человеком. И был болен. Но несмотря на то, что даже в сорок и в шестьдесят лет Милан оставался большим ребёнком, Лучезар верил в то, что с этой задачей он справится. Потому что Милан был добрым, отзывчивым, чистым и невинным человеком. Потому что его любили и даже у самого гнусного злодея не поднялась бы рука причинить ему боль…
Брата тоже нет, но об этом Лучезар не хотел думать вообще. Слишком тяжело. Он винил в его смерти себя.
В общем, Андреевичем его называли за двести лет жизни только три человека: Игорь Воеватель, в редких случаях, Графиня Светлана, тоже в редких случаях, и брат, Милан Андреевич. Они иногда дурачились, называя друг друга по батюшки, и Лучезар часто ощущал тепло братского сердца и дарил ему не меньшее.
Лучезар бросил карандаш, коротко выдохнул и обернулся, положив руку, согнутую в локте на спинку стула. Нос его не обманул, запах только что сготовленной яичницы с копчёной, жаренной колбасой и помидорами, натёртая на тёрке свекла с солёными огурчиками, а так же кружка чая с шиповником и смородиной спокойно стояли на большом подносе у входа в просторную палату на высоком старинном секретере. Рядом на другой тарелочки лежало два политых сиропом пряника, а на другой два политых сгущёнкой блина. Лучезар зачем-то подумал о том, что скоро Масленица, его любимый древний праздник, а затем встал. Рядом с подносом стоял небольшой кувшин с кровью и пустой пузатый бокал. Лучезар подхватил разнос и вернулся к столу. Сдвинув рукой тетрадь и несколько исчерченных листов, он водрузил свою ношу на столешницу, а затем вернулся за кувшином. Бокал он проигнорировал, на секретере взял гранёный стакан. Налив туда крови, выпил залпом, довольно выдохнул, облизался, стирая тыльной стороной ладони остатки с губ. Затем направился к столу, наливая по дороге ещё в стакан.
Лучезар Кровавый появился тогда, когда окружение поняло, что сын Андрея Тихого употребляет слишком много крови для одного упыря. И не только той, которую пили все упыри на свете, то есть оборотничью, простого человека, колдуна, ведьмака, а ещё и кровь себе подобных, то есть вампиров. Эта новость ввергла многих в дичайший ужас, были даже те, кто писал Графине Светлане прошение, чтобы она избавила мир от такого проглота — как именно избавила, никто не сумел уточнить, а она даже не думала задавать им такие вопросы. Лучезар старался не пить своих товарищей и друзей, впрочем, иногда бывало и такое, но только с их разрешения, а вот на поле боя пил врага, любого, и много. До тошноты, до ощущения шарика, который сейчас лопнет, до обморока. Он сам был бы рад избавиться от ярой жадности, но как и многое другое, Лучезару было не подвластно. Как ты избавишься от себя? Никак. Приходится мириться. Вот он и смирился. И теперь к всеобщему удивлению, делал всё, что душе угодно… Нет, не всё, но многое, потому что привитый мамой и папой этикет, чем мог в современном мире похвастаться не каждый сын князя, графа или даже простого купца, а так же воспитание и культура поведения не позволяли в той или иной мере разгуляться на всю ширь необъятной его души.
— Лучезар Андреевич, будут какие-нибудь указания? — спросила служанка, спустившись вниз. Лучезар про неё забыл. Так же, как прежде. Не поворачиваясь, он промолчал, даже головой не кивнул, и тогда женщина, постояв немного, ушла. Доедая яичницу, Княжич вдруг подумал о том, что новая служанка его раздражает.
Отставив пустые тарелки и «выдоив» из кувшина последние капли крови, Лучезар некоторое время посмаковал остатки, затем поставил пустую посуду на поднос и перенёс туда, где его оставила служанка до этого. Вернулся к столу и долго бездумно перебирал сложенные на краю столешницы бумаги, листал тетрадь, кусал кончик карандаша, вертел его в пальцах, закатывал глаза, смотрел в потолок… А потом сдавшись — не складывались мысли в его голове, как надо — оставил попытки писать дальше. Вместо этого посидел немного за столом, потом сходил в туалет, повалялся на заправленной кровати, надеясь на утренний сон, встал, спустился в библиотеку снова.
Пройдя вдоль высоких и многочисленных стеллажей, он вчитался в несколько корешков, прошёлся до стоявшего на подставке под стеклянным колпаком глобуса, миновал три иконы, так же находящиеся под стеклом на стойках, оставил за спиной разбитую, но любовно склеенную им самим малую скульптуру — память солдату, и взял то, что его интересовало сначала. Проверив закладку, на месте ли, Лучезар поднялся в кабинет, там помимо массивного стола и экспонатов стоял красный, мягкий диванчик, на котором он любил отлёживать бока с книжкой в руках и удобное, мягкое, массивное кресло. Между ними стоял деревянный, резной столик, на который Клара, бывшая служанка, ушедшая совсем недавно по звёздной дороге, часто ставила букетик цветов.
Сев в кресло, Княжич открыл книгу на заложенной странице и сразу же углубился в чтение.
Ближе к обеду в двери его палат постучался гость. Не в прямом смысле, к нему пускали только через охрану и только с дозволения самой Графини Светланы или же её ближайшего помощника Харитона Не-Ясного. О своём сегодняшнем госте Лучезар отзывался с лёгким пренебрежением и испытывал к нему весь спектр отрицательных чувств и эмоций, на которые был способен. Его он ждал меньше всего, даже более того, никогда не ждал, но тот иногда наведывался к нему, как к старому приятелю или даже другу, коими они даже близко не являлись.
Лёгкий шелест шагов, который мог бы не услышать среднестатистический упырь и даже оборотень, разлетелся по лестнице пуще эха. Но Лучезар даже не подумал закрыть книгу. Она была такой старой, что Княжич боялся трогать листы и переворачивать их. Долгих пять лет он корпел над ней, вычищая страницы и восстанавливая яркость шрифта. Лучезар вспоминал, что реанимировал книгу в походе, и товарищи ему порой предлагали помощь, но он никого к ней не подпускал. Даже Потапа Весельчака, который так и тянул к реликвии свои дрожащие руки. Потап был другом по исследованиям. Кстати, некоторые книги, им найденные
