моя вина, это сделал я, это моя вина».
«Но он же убил бы нас всех».
«Ты в этом уверен?»
«Да!»
«Но он ещё ничего не сделал, а ты убил его».
«Я предотвратил убийство моей семьи!»
«Ты это никому не докажешь. Тебя повесят за убийство отца города».
Повесят. Повесят!
Нет, мать не допустит его казни. Не допустит же? Ведь… нет?
Севир схватился за голову. Нельзя было здесь оставаться.
За окном бушевала пурга. Севир не выходил на улицу с тех пор, как вернулся со съезда, но помнил, какой там царил зверский холод.
Нужна была одежда: тёплая, простая, но не бедная. И деньги. А ещё следовало найти лошадь. И собрать припасы.
«Убежище… Куда, куда бежать? Как скоро прислуга заметит, что отец города мёртв?»
У рабочего стола Стефана лежала дорожная сумка с его личными вещами. Отец был слишком ленив, чтобы разобрать её сразу после путешествия. Севир бухнулся на колени и принялся ворошить содержимое. Первым делом ему попалась фляга. Без раздумий он отхлебнул большой глоток, закупорил ёмкость и быстро перебрал вещи. Севир выгреб всё лишнее и оставил внутри огниво, коробок с солью, дорожную чернильницу и кошель. Лежавшие в сумке рукавицы были меховыми внутри и снаружи, без золотых нитей и герба, да и по размеру явно отцу не подходили. Мельком подумалось, что руки у него наверняка опухли и собственные рукавицы ему стали малы.
«Отобрал у каюра? Без разницы. Так, что там ещё?»
Нашлись внутри и плитка шоколада, баночка мёда, орехи, почти полностью растаявшее масло. У Севира в сумке тоже были припасы. Ему велели ни за что с ней не расставаться на случай, если он потеряется на реке.
«А это что? Коробочка с лекарствами? Прекрасно!»
Он запихнул в сумку несколько свечей, пошарил в столе и нашёл карту. Метнувшись в гардероб, Севир отодвинул секретную задвижку и открыл оружейный шкафчик. Выбор пал на простой клинок – дедовский, без камней и отличительных знаков.
На всё ушло на удивление мало времени. Вещи как будто специально лежали в нужных местах и сразу попадались на глаза.
Севир остановился у камина. На полочке валялся отцовский перстень – дар богини. Быть может, самая бесполезная для покойника вещь. Севир мотнул головой, отогнав злые мысли, и решительно направился на выход, но всё же остановился у дверей и оглянулся через плечо.
Тело отца всё так же лежало на полу. У Севира защипало в носу от подступающих слёз, но он не позволил им пролиться, вспомнив каждый удар, оскорбление, синяк и укус плети.
Севир подбежал к камину, схватил перстень, выскочил в коридор и плотно закрыл за собой дверь.
«Не дождётесь, – подумал он. – Стану я по нему слёзы лить, как же… Отцом он был дерьмовым, вот. И дерьмовым правителем. Никто по нему плакать не будет. Мать ещё порадуется. Да. Я их спас. Хоть и не помню как… А если я ему что-то сказал, мог ведь сказать? А если я убью кого-то ещё?
А богиня простит отцеубийство? А кражу дара?»
…Я украл дар…
…украл дар…
В голове вспыхнуло воспоминание: девочка в радужном платье, с чёрными волосами. Разноглазая. Однорукая. Быть может, мёртвая. Бесценная.
Он закусил губу. Богиня никогда его не простит. Это и есть наказание. Или только его начало.
У охотничьей конюшни Севир переоделся. Конюх крепко спал, похрапывая и бормоча что-то похмельное и неразборчивое. В другое время следовало бы приказать, чтобы бездельника выпороли, но сейчас Севир был благодарен такому совпадению. Он взял охотничий арбалет, не забыл набить чересседельные сумки кормом для лошади и выехал за ворота. Севир накинул капюшон и направился прочь из Илассета.
Глава 25
Корабль стонал и кряхтел, жалуясь на сильный ветер. В трюме пахло специями и ржавчиной, зерном и крысами, духами и человеческим потом.
Морские блохи – в основном мальчишки лет пятнадцати – отсыпались на лежаках после тяжёлой, штормящей ночи. Искатель тихо сидел в своём уголке, молитвами пытаясь унять тошноту. Качка бросала то вверх и вниз, то из стороны в сторону, то вперёд-назад, да ещё эти запахи, а пища! Всё, чем здесь кормили, просилось из желудка обратно. За всю жизнь в храме Искатель ни разу не пожаловался на скудность обеда, но на рабовладельческом судне он едва находил в себе силы проглотить даже маленький комок той серой, вязкой и комковатой жижи, названия которой он не знал.
И даже эту мерзость приходилось отрабатывать. Пусть Искатель и не смыслил ничего в узлах и шлюпках, но тряпка и швабра были одинаковы: что на суше, что на море. Разве что чистить теперь приходилось не пыльные полки и грязные полы. Нет-нет, ему поручали отскребать соль с палубы и налипших моллюсков с досок. Труд отвлекал от грустных мыслей и чем-то напоминал о почти забытом детстве, когда Искателя точно так же гоняли и ругали по поводу и без, такого же безымянного, каким он был и сейчас.
Искатель посмотрел на зудящие от соли руки. Кожа около ногтей шелушилсь, ранки кровоточили, ногти трескались. На ногах дела обстояли ещё хуже: кожа слезала пластами, незаживающие язвы горели огнём. Губы и веки воспалились, поэтому и спать, и бодрствовать, и пить, и есть было больно.
Всему виной соль. Искатель подумал, что вряд ли когда-либо ещё добавит её в пищу.
– Эй! – окрикнул его помощник капитана. – Тебе велено не выходить на палубу два дня, усёк?
– Понятно, – кивнул Искатель. Эта новость и обрадовала, и насторожила. С одной стороны, обязанностей у него поубавилось втрое. Но с другой, запрет означал, что они подплывали к невольничьему острову. Значит, скоро Искателю придётся поделиться своей теорией.
За время путешествия до четвёртой ветви довелось несколько раз услышать о пустых шкатулках. Об этом говорили шёпотом и с оглядкой, в шумных кабаках, где никто не расслышит бормотание пьяного, отчаявшегося человека. Но пугало не только отсутствие даров. Постепенно гасли храмы.
Золотые прожилки в чёрных стенах тускнели, будто из них утекала жизнь. Никто не понимал, что могло вызвать такие изменения.
В любом случае вырисовывалась только часть картины, недостающие детали Искатель надеялся узнать на острове. А пока оставалось строить догадки, и каждая была ужаснее предыдущей.
Морские блохи зашевелились. Худые, но крепкие и жилистые, они лениво потягивались, ругались себе под нос. Ребята постарше смолили масляные палочки. Один за другим мальчишки поднялись на палубу, и вот
