заговорили хором, их голоса звучали вразнобой и невыносимо фальшиво: «
Таксус». Кошмар уставился на них в ответ.
– Есть немало кругов, что тянутся сквозь время, – сказал он, и слова его сочились злобой столь древней, что мой разум будто обдало серой. – Немало зеркальных событий, немало лесов, что ведут нас в то же место. Многое из того, что случилось пятьсот лет назад, повторилось. – Его глаза сузились. – Но не это. Вы не сделаете из него чудовище, как сделали из меня, заставив отдать сестру. Отпустите Джеспир Ю. Или я вырву ваши корни из этой земли.
Ольхи застыли, их скользящие корни и извивающиеся ветви внезапно замерли в жуткой неподвижности. А затем – столь стремительно, что я не успела вскрикнуть, – они схватили Рэйвина и оторвали его от Джеспир. Он закричал, забился, но был безжалостно брошен в проход, на бледный берег. А деревья обратили свои зловещие ветви против Кошмара.
Но его клинок оказался быстрее.
Он ринулся к корням, ожесточенно и метко разрубая их и освобождая Джеспир. Холм дрожал, а проем между ольхами сжался до ширины двери моей спальни в доме Спиндлов.
«Не останавливайся», – умоляла я его.
Он подхватил безвольное тело Джеспир с земли и взвалил на свои плечи. Ветви хлестали их снова и снова, раздирая кожу, цепляясь за ткань. Рэйвин протянул руку, но пространство между ольхами стало до того узким, что он уже не мог выбраться обратно.
– Возьми меня за руку!
Кошмар схватил его за руку, и, когда Рэйвин дернул его вперед, проход между ольхами с грохотом захлопнулся. Холм и деревья исчезли. Остались лишь бледный берег, шум волн.
И давящий запах соли.
Глава тридцать восьмая. Элм
С третьим прикосновением к розовой Карте неземная и недосягаемая Айони Хоторн исчезла. Ее место заняла настоящая Айони.
Веснушки. Первое, что увидел Элм, были ее веснушки. Они густо усыпали переносицу, рассыпаясь по щекам, лбу и подбородку, а последние проявились в лунке купидонова лука ее губ. От нижней губы пролегла вертикальная складка, лучиками разбежались морщинки в уголках рта и глаз.
Улыбчивые морщинки, вспомнил он. Эта Айони умеет улыбаться.
Кожа – живая, далекая от идеальной гладкости, местами раздраженная вокруг носа. Полукружья теней под глазами. Ресницы вновь выцвели наполовину. Вернулась и маленькая щелочка между передними зубами. Волосы больше не падали на лоб с таким неестественным изяществом, как прежде, – были и выбившиеся прядки, и непокорные кудри. Небрежность и несовершенство. Она выглядела такой… человечной. Словно та самая девчонка, которую однажды он увидел, несущейся во весь опор на коне через лес.
Во всех книгах, что Элм прочел, во всех библиотеках, где он бывал, во всех тетрадях, что он исписал, не хватило бы страниц, чтобы измерить – обозначить или описать, – насколько прекрасной она была.
– Вот и ты.
Холод и безразличие стирались из ореховых глаз Айони, уступая место неудержимым ярким краскам земли, огня и леса. Из ее груди вырвался тихий прерывистый звук. Она шагнула к Элму, но не сделала и двух шагов, как колени ее подкосились – и тогда он подхватил ее и прижал к себе, опуская их обоих на пол.
Ее трясло, она зажмурилась, прижимаясь к его груди. Ее рот распахнулся в беззвучном крике – а потом она закричала так громко, что Элм оглох на мгновение. Слезы катились по ее лицу, она судорожно пыталась глотнуть хоть немного воздуха – ее легкие тщетно умоляли о глотке кислорода, – но нескончаемый вопль раз за разом сжимал ей горло, мешая вздохнуть.
Она пережила обручение с Хаутом – животным, которое опоило ее и заперло ее сердце тремя равнодушными ударами по своей Карте Косы. Он подтащил ее к тому окну в доме Спиндлов и сбросил вниз – на верную смерть. Айони лежала там в луже собственной крови, глядя на луну и думая, что видит ночное небо в последний раз.
Элм терзался от мысли, что все это она вынесла в одиночку. Его стойкий противник – Карта Девы – исцелил ее столь искусно, что она была избавлена от необходимости чувствовать хоть что-то из пережитого.
До этого момента.
Элм уткнулся лицом в ее плечо, шепча единственное утешение, которое приходило ему на ум:
– Мне жаль. Мне так жаль.
Ее пальцы вцепились в его тунику. А потом она толкнула его, отстраняя.
Когда Айони взглянула на него, в ее ореховых глазах было так много боли, что Элм готов был умереть. Она отстранилась еще дальше.
– Дай мне минуту.
– Айони…
Она скрутилась в клубок, обхватила руками грудь.
– Иди, принц.
Принц. Как его брат. Элм провел ладонью по глазам.
– Мне жаль, Айони, – сказал он – и ушел.
Его палец скользил по краю Карты Кошмара. Добравшись до покоев Хаута, Элм не стал утруждать себя тем, чтобы постучать в дверь. Было поздно. У постели Верховного принца дежурил лишь один целитель, перебиравший сейчас склянки и пузырьки в углу. Он подпрыгнул от неожиданности, когда Элм вошел. Но другого часового, замершего у изголовья постели, было не так легко напугать.
– Что ты здесь забыл? – неприветливо поинтересовался Линден, смерив Элма хмурым, мрачным взглядом.
На Хаута Элм и не взглянул: не было смысла ломать то, что уже сломано. Но старая знакомая ярость подступала к горлу с каждой секундой, прожитой в воспоминаниях Айони. Он хотел не просто крушить. Он хотел того, что досталось Королю-пастуху: он хотел держать жизнь Хаута Роэна в руках – и признать ее ничтожной.
Элм дернул крышку сундука в изножье кровати и швырнул туда Карту Кошмара.
– Он того не стоит, – сказал он – Линдену или себе, он и сам не знал. – Не стоит больше ни секунды твоего времени.
Он вернулся к двери Айони, сполз по створке и бессильно осел у порога, прислушиваясь к ее рыданиям, которые дерево не могло заглушить.
Он заставил себя прислушаться. Заставил себя прочувствовать.
Его рука скользнула в карман, оглаживая бархатный край Карты в поисках утешения. Элм достал Косу, вертя ее между пальцев. Красная Карта Роуэнов. Его спасительница. Его костыль.
Знал ли он вообще, кто он сам – без нее? Знал ли его отец? Знал ли Хаут?
Из-за двери доносились рыдания Айони.
Элм закрыл глаза и откинул голову на дерево, плечи его затряслись, когда слезы покатились по лицу.
* * *
Дверь распахнулась, и Элм рухнул навзничь, ударившись затылком о пол.
Айони посмотрела на него сверху вниз. Она с неожиданной силой подняла его на ноги и, закрыв дверь, повела к кровати.
Элм лег на
