бок, отвернувшись к стене, опустошенный. Матрас прогнулся, и две руки обвили его: Айони прижалась всем телом к его спине, словно сливаясь с ним воедино. Элм закрыл глаза, и слезы, которые, казалось, уже иссякли, снова обожгли его.
– Ты ненавидишь меня, Хоторн? – шепнул он.
– Нет, Элм. – Ее объятия стали крепче. – Я вовсе тебя не ненавижу.
Они уснули. Когда Элм проснулся спустя несколько часов, в окно лился бледный дневной свет, а Айони все еще обнимала его. Он запомнил карту ее рук на своей груди: совершенные линии, словно она была пером, а он – пергаментом.
– Ты не спишь? – коснулся его уха ее негромкий голос.
Он повернулся. Утренний свет скользил по ее волосам, по уху, по высоким скулам. Ее глаза припухли от недавних рыданий. Элм провел рукой по ее щеке.
– Айони.
Она притянула его ближе, вжимаясь в него всем телом, и ее губы коснулись ямки на его шее. Долгое время они лишь дышали – так близко друг к другу, что их дыхание сливалось в медленный ровный ритм.
– Когда ты видел меня верхом? – ее голос зазвенел тихим гулом у его кожи. – В грязи по щиколотки?
– Мне было шестнадцать, может, семнадцать, – отозвался Элм, пропуская ее волосы между пальцев длинными нежными движениями. – Мы с Джеспир патрулировали лесную дорогу. Должны были высматривать разбойников, но вместо этого играли в карты. Мимо пронеслась лошадь. Быстрее, чем обычно ездят всадники. Ты нас не заметила. Смеялась – какое-то свистящее хихиканье. – Он помассировал ее затылок. – Мне понравился твой смех. И твои волосы.
Айони долго молчала. Элм уж было подумал, что она снова уснула, но потом услышал:
– Я думала, что ты красивый. Красивый ужасный ублюдок.
Элм почувствовал, как из груди рвется смех – веселый, раскатистый гул.
– Девчонкой я воображала, что ты из сказки, – продолжала она. – Ни один Принц не имел права быть таким красивым, если только он не жил на страницах книги. Но ты не был очаровательным, как сказочный Принц. И ясно давал понять, что никто, кроме семьи Ю, не достоин того, чтобы тратить твое время. – Она потянула его за рукав. – Черная одежда не делала тебя доступнее. Я тогда не знала, что Хаут… причинял тебе боль.
Элм сглотнул.
– Я был груб с тобой? – спросил он, посерьезнев в мгновение.
– Для этого тебе пришлось бы со мной заговорить, – усмехнулась Айони в ответ.
– Я был не слишком-то разговорчив. Но я видел тебя – и ты мне нравилась, – прошептал он, обдавая теплым дыханием ее кожу. – Ты казалась беззаботной. Такой счастливой и свободной, что это было восхитительно. Я завидовал тебе.
– То есть ты завидовал мне – и поэтому я тебе понравилась? – Она приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо.
– Я никудышный человек, Айони. – Элм крепче прижал ее к себе. – Учусь на ходу.
Опять повисла пауза.
– В Рыночный день, когда Хаут отправил тех бедолаг в туман, ты восстал против него. Бросил вызов прямо при всех. И я увидела ту же ярость, то же презрение к нему, которые сама только начинала познавать, – ее голос стал тише, словно она признавалась в самом сокровенном. – Я завидовала тебе. – Она сглотнула. – Я стольким еще с тобой не поделилась: о том, что Хаут сделал, обо всех чувствах, что у меня украл… Я так ужасно зла.
– Так будь зла, Айони. – Элм прижался губами к ее лбу. – Тебе это к лицу.
Она издала тихий одобрительный звук, и ее слова, обращенные к нему, отражали ее суть:
– Я говорю ужасные злые вещи, когда мои чувства задевают, и долго таю обиду. А разбойники… Я ни капли не жалею о том, что сделала с ними. Ничуточки. Это было страшно и ужасно, и я бы не раздумывая сделала это снова, лишь бы уберечь тебя от боли. – Она судорожно вдохнула. – Я думаю о том, как легко было бы совершать ужасные поступки, если бы я верила, что на то есть веская причина.
– Я тоже, – отозвался он.
– Мне нравилось думать, что однажды я могу стать королевой. Мне нравилось, как Дева приглушала все: как исчезали сожаления, тревога и страх. Это очень походило на власть. – Она приподняла подбородок так, что их губы почти соприкоснулись. – Может, такой я нравилась тебе больше.
– Мне нравится, что теперь я могу читать по твоему лицу. И что ты сама решила показать мне его. Ты можешь раскрыть мне свои страшные истины, Айони, – я никуда не уйду.
Элм сел – проснувшийся, голодный и – впервые на собственной памяти – счастливый тем, что день еще у истока.
– Ты все еще любишь ездить верхом?
* * *
Они быстро оделись. В этот раз Элм позаботился, чтобы у Айони были и обувь, и плащ, будь он неладен.
Защитившись амулетами от тумана, они отыскали в конюшне коня Элма, подобрали Айони гнедую палфри[16]. Помогая Айони забраться в седло, Элм поймал себя на том, что опять размышляет, вмешивается ли Владычица Леса в людские жизни? Может, она пожалела его в тот день, когда он вместе с дестриэрами скакал к дому Хоторнов. Может, она разглядела в нем гнильцу и даровала ему, разрушенному принцу, этот миг с Айони, чтобы рассеять окутавший его мрак.
Они оставили за спиной двор и подъемный мост. Волосы Айони развевались на ветру, словно тысячи манящих лент, и Элм выдохнул. Каждый раз он чувствовал, как очищается, покидая Стоун.
Осень угасала. Иней не торопился таять, а скоро он не будет таять вовсе. Они держались главной дороги с четверть мили, пока Элм вдруг не повернул коня на запад, вниз по склону холма, да так резко, что Айони пришлось дернуть поводья. Когда они достигли низины, Элм повел ее по тропе, знакомой настолько, что, казалось, он мог пройти по ней и с завязанными глазами. А потом он пустил коня в галоп через море зеленой травы.
Они мчались по открытому полю, и туман змеями вился за ними следом.
Айони пришпорила лошадь, настигла его – и вот они уже шли шея к шее. Широко распахнутые глаза Айони сияли, золотистые волосы взлохматило ветром. Стоило Элму подумать, что они скачут безрассудно быстро, – она запрокинула голову – без тени нарочитости и помпезности – и рассмеялась.
Смех прокатился по всему ее телу и ударил Элма в самое сердце, руша последнюю его стену, ломая последние колючки. Лицо Айони было открытым: ни намека на холод или сдержанность. Ее глаза смеялись, веснушчатый нос морщился, и когда она улыбалась, Элм видел щелочку между ее передними
