зубами. Элм не спускал с нее глаз, запоминая ее и молясь лишь о том, чтобы успеть добраться до своего альбома прежде, чем линии этой улыбки поблекнут в памяти.
Он сомневался, что это когда-либо произойдет.
Она, должно быть, почувствовала его взгляд, потому что, обернувшись в седле, поймала его взгляд своим – и в ее глазах сияло лукавое ожидание.
Элм протянул руку, ухватил ее поводья. Целоваться верхом было почти невозможно, но он наклонился, коснулся губами ее губ и поцеловал все равно.
Айони натянула поводья. Когда лошади остановились, Элм спешился, потянулся к ее талии, и она соскользнула из седла прямо в его объятия, прижимая свои губы к его губам.
– Спасибо тебе за это, Элм, – прошептала она в поцелуй. – За все.
Он никогда не привыкнет к тому, как ощущается его имя, произнесенное ее голосом. Пьяняще, сладко, тоскливо.
Они добрались до рощицы и растянулись в траве, неуклюже возясь с одеждой друг друга. Воздух был пропитан солью. Амулет Элма был крепко повязан на его запястье, а Айони носила свой на починенной цепочке на шее.
Они катались по траве, не разнимая сплетенных рук. Элм прижал Айони к земле и просунул колено между ее ног, мягко разводя их, нашептывая ей в губы слова обожания: что-то вроде «теплая», и «божественная», и «я, будь я проклят, не могу дышать, когда ты смотришь на меня, Айони».
Рука Айони скользнула под его рубаху, тонкие пальцы пробежались вверх по спине, нащупывая рельеф сухих мышц позвоночника и плеч – тех самых мест, куда в детстве приходились удары. Освободив его от туники, она огладила взглядом его обнаженную грудь, изучая ее, запутала пальцы в вихре его медно-рыжих волос.
– Ты прекрасен, – шепнула она, и в ее приглушенном голосе звучало благоговение.
– Нет. Это слово только для тебя, – ответил Элм, откинувшись назад и усадив ее к себе на колени, как тогда – на троне. Только теперь над ними не нависала тень рябины. Теперь были свежий воздух, туман и воркование горлиц. Легкий прозрачный ветерок набегал волнами. Он окутывал Элма прохладой, щекотал его лицо растрепанными волосами Айони. Все вокруг было ласковым, мягким.
Хрупким.
Элм нащупал узелок шнуровки ее корсажа. Никакого ножа, никаких рывков ткани – он не спешил: его пальцы двигались медленно, развязывая тесемки одну за другой.
Айони не торопила его. Она была слишком занята, запечатляя его лицо в своей памяти: она водила по нему пальцами, изучая и измеряя. Когда корсаж упал и потянул за собой платье, оставляя ее обнаженной до пояса, она все еще разглядывала его лицо своими ореховыми глазами.
– То, как ты смотришь на меня, – сказал он, обхватив ее подбородок, – пугает.
– Почему? – Ее рука скользнула вниз по его шее, груди, по линии живота. – Тебя раньше никто не любил, Элм?
– Не так. – Ближе. Он нуждался в том, чтобы она была еще ближе. – Ничего подобного не было никогда.
Элм лег на спину, подстелив свой плащ, потянул Айони на себя – и она оседлала его. Свет струился по ее золотистым волосам. Элм упивался ее теплом, ее идеальной тяжестью на его теле и тем сладким чувством, когда она освободила его от брюк.
Ее глаза широко распахнулись. Она опустила руку, измеряя его вновь.
– Элм, – в ее голосе звучали вопрос – и восторг.
Он втянул воздух сквозь зубы и прижал пальцы к ее губам.
– Осторожнее со словами. Твой порочный рот может заставить меня сорваться слишком быстро. – Он притянул ее к себе, увлекая в медленный поцелуй. – Я хочу, чтобы это длилось, Айони.
Она оперлась ладонями о его грудь, и когда они начали, это было мучительно медленно. Элм не сводил глаз с ее лица, выискивая малейшие признаки боли, готовый остановиться в ту же секунду. Но Айони мягко опускалась на него, покачивая бедрами в поисках своего утешения – которое становилось утешением и для него. Дюйм за дюймом она опускалась ниже. И все воспоминания о прежних удовольствиях, что когда-либо испытывал Элм, разлетались на осколки, уступая место этому. Ей.
Он держал ее бедра. Когда он приподнялся навстречу, Айони затаила дыхание, и он застыл.
– Это… Ты…
– Ты не причинишь мне боли. Между нами не будет боли.
Она провела большим пальцем по его нижней губе. Элм прикусил нежную подушечку, и она улыбнулась.
– Если только мы не будем в настроении для этого, – в ее голосе пряталась лукавая улыбка.
– У нас еще будет время для всяких непристойностей, мисс Хоторн. А пока просто… – его голос стих, – просто смотри на меня.
Когда Элм начал двигаться внутри ее, мыслей в его голове не осталось. Он не мог думать, не мог сосредоточиться. Волосы Айони разметались по плечам, лицо раскраснелось, ореховые глаза изучали его, и от уязвимости, сквозившей во всем ее облике, у него сжималось сердце.
Они не смогли удерживать взятый медленный темп: между ними было слишком много жажды и все это было для них слишком ново. Элм поглаживал большим пальцем ее лоно, его пальцы впивались в ее бедра и ягодицы, когда он двигался вместе с ней, разрываясь между желанием смаковать каждое мгновение и неутолимой нуждой большего. Он приподнялся, схватив ее за шею сзади.
– Что ты чувствуешь, Айони?
– Все, – выдохнула она в ответ, и ее вздох был легким, словно ветерок, что возникает от взмаха крыльев.
Элм толкнулся сильнее, скользя губами по ее подбородку, по горлу.
– Я твой. Даже если ты не станешь королевой – я твой.
Веки Айони дрогнули, ее движения ускорились. Элм обхватил ладонями ее грудь, встречая губами бешеный стук ее сердца. Она откинулась на их одежду, притягивая его на себя, обвив ногами его талию. Ее дыхание стало чаще, тяжелее, а потом и вовсе сбилось, когда она вся напряглась вокруг него.
Элм взглянул вниз сквозь туман. Айони нахмурила брови, вглядываясь в его лицо. Она приоткрыла рот, выпуская на волю резкий вскрик…
Он чувствовал, как она сжимается на нем, и сам последовал за ней: каждый его мускул застыл в напряжении, сжимаясь пружиной, – чтобы в следующее мгновение распрямиться. Он уронил голову на ее грудь, оскалился, не удержав рвущихся с языка ругательств… И увидел звезды.
Айони обняла его. Когда их дыхание успокоилось, они обменялись ленивыми поцелуями, наслаждаясь друг другом, и этот миг с ней был таким душераздирающе прекрасным, что Элм рассказал ей все.
О своем детстве, о смерти матери, об ужасах, что последовали за этим. О ненависти к Хауту и к собственному отцу. О желании умереть, что терзало его, пока Ю
