class="p1">Прочистив горло, я делаю глубокий вдох. Вариантов немного, но я лучше нападу на этих уродов, создавая опасную ситуацию на дороге, чтобы машина остановилась. Я буду вцепляться им в волосы, грызть их руки, ногтями выцарапывать глаза. При первой же возможности открою окно и закричу, привлекая к нам внимание других водителей. Еще вдох, чтоб сконцентрироваться полностью и нанести первый удар.
И тут же замираю. Мое зрение наконец-то проясняется.
К моему боку приставлен нож.
Глава 30
Год назад
Сирена
Этого не может быть.
Этого не может быть.
Этого не может быть.
Мозг отчаянно опровергает информацию – потому что, ну извините меня, не может быть просто такого.
Только отчаянный идиот может воспринимать новость всерьез.
Мой брат жив. Он даже не пошел на выпускной. Как он вообще мог оказаться возле берега озера Чара? Под утро? Просто – зачем?
И зачем меня спрашивают об этом?
Зачем человек в форме задает мне глупые вопросы?
Дастину было совершенно нечего делать в том месте – поэтому его там не было. Он бы со мной поделился, если бы надумал нечто подобное. Мы должны завтра собраться, нет, уже сегодня, всей компанией, и отметить отдельно – третий раз – выпускной в узком кругу. А осенью мы с Дасти будем учиться в университете нашего штата – вот наши планы.
Нет, девушки у него не было. Был ли он в кого-нибудь влюблен? Возможно, но я ничего не знаю.
Близкие друзья – да, есть.
Алек, Кей, Калеб и Син.
Кей, кстати, мой парень, к которому в районе часа ночи мы уехали домой. Да, нас видел консьерж, и мы не покидали помещение – видеокамеры могут подтвердить.
Кто мог желать смерти Дастину?
Абсолютно никто. Он не из тех людей, которые любят доставлять другим неприятности, и не был замечен за все годы ни в одном серьезном конфликте. Можете спросить у кого угодно. Он самый добрый парень в мире, и я так говорю не потому, что он мой брат.
Совсем никаких врагов?
Совсем.
Зачем я отвечаю на эти вопросы?
Спросите лично у Дасти – пусть ответит.
Я и понятия не имею, чье тело вы нашли, но точно не моего брата. Почему? Я уже говорила. Потому что этого просто не может быть.
Мама, хватит реветь!
Ты же не веришь в эту чушь всерьез?
Мама!
Отец, и ты туда же! Вы все сошли с ума?!
Или, наоборот, вы нормальные, а у меня едет крыша? У меня? Похоже, что так и есть: оказывается, я реву. По моим щекам градом катятся слезы, а я даже не замечала.
Так вообще бывает?
– Сирена. – Мама стискивает мою руку до боли. Она тоже ревет.
Ох, у нее не просто слезы из глаз, а самая настоящая истерика. Потому что она начинает, как помешанная, повторять:
– Нет! Нет! Нет!
Много раз одно и то же: «Нет!»
Отец перехватывает ее в свои объятья, и теперь ее «нет» глушится в его светлой рубашке.
Мы с папой воспаленными глазами смотрим друг на друга, игнорируя собственные слезы, и не произносим ни слова.
Долго смотрим.
Пока к нам не подбегает женщина средних лет в форме медсестры. У нее очень грустное лицо. Она призывает мою маму успокоиться, но это бесполезно.
Мама начинает на нее некрасиво кричать, словно медсестра ее чем-то обидела. Или она санитарка? Я не разбираюсь в местных рангах, но, скорее, второе.
На этот крик в коридор выходит высокий седой мужчина и что-то говорит моим родителям. Я не слышу его и не слушаю – я затыкаю уши, потому что мне тяжело слушать мамины крики. Но тем не менее отчаянье все равно доходит до меня – от него не скрыться, как ни прячься.
Почему-то маму уводят – санитарка увлекает ее за собой в неизвестном мне направлении.
Крики не стихают, отражаясь от стен коридора.
Папа садится со мной рядом и берет за руку, за которую до этого цеплялась мать – от ее ногтей у меня теперь небольшие ранки, и от прикосновения мне больно. Но я не подаю вида.
Мы молча сидим, как два напуганных ребенка, и беззвучно плачем.
Мамины крики доносятся до нас эхом.
Звуки и изображения кажутся странными, и я чувствую себя так, словно очутилась в каком-то аквариуме. Будто я в воде, у меня заложило уши, а передо мной – толстое, мутное стекло, размывающее любые объекты в зоне видимости.
К нам снова подходит седой мужчина в белом халате и спрашивает папу:
– Вы готовы, мистер Лайал?
Папа еще сильнее хватается за мою руку, но потом резко отпускает и поднимается на ноги.
– Пойдемте.
«Этого не может быть».
«Этого не может быть».
«Этого не может быть».
– Я пойду с вами, – вдруг раздается мой голос – какой-то незнакомый, и я даже пугаюсь его.
Мне хочется извиниться и объяснить, что я не хотела говорить ничего подобного. Со мной явно что-то не то.
Отец переглядывается с мужчиной и тихо говорит мне:
– Не нужно. Лучше иди к маме, попробуй ее успокоить. Ты нужна ей сейчас как никогда раньше.
К маме – это хорошо. Я киваю и хочу двинуться в ту сторону, откуда доносятся ее рыдания.
Но мой голос опять повторяет:
– Я пойду с вами.
Мужчина пожимает плечами и бросает безликое:
– По закону она имеет право.
– Я пойду с вами, – третий раз говорю я, стараясь не думать, о чем вообще прошу этих людей.
Мы вереницей проходим по коридору, удаляясь от криков: первым – мужчина в халате, затем папа, цепочку замыкаю я. Едем в лифте – вроде бы вниз.
Потом, не говоря ни слова, мужчина отпирает специальной картой железную дверь в узком, длинном коридоре, выкрашенном в белый цвет. Здесь плохо горит свет, или он специально приглушенный.
Мы заходим в какое-то странное помещение.
Здесь очень холодно – первое, что чувствую я.
Поэтому необъяснимо, каким образом тут мог уснуть человек на странном сооружении, отдаленно напоминающем медицинскую каталку. А он определенно спит. Я хочу посмотреть на него, хотя это тоже странно, и делаю шаг вперед, обняв себя за плечи.
Человек укутан по плечи белой тонкой белой простыней, а под ней полностью обнажен, о чем свидетельствуют голые плечи и ноги, что доступны взгляду.
Как же он не мерзнет?
Нужно будет потребовать принести теплое одеяло, но чуть позже.
Отец все еще стоит возле двери, не в силах
