чего ему нельзя было видеть? А может, все же имел такого лютого врага? Или это все гребаное «не повезло», и Дасти – просто случайная жертва?
В любом случае – убийцу найдут, и он будет наказан.
Я должна вроде испытывать чувство мести и гореть огнем, чтобы преступника нашли и покарали?
Так странно – но мне все равно.
Мой внутренний огонь погас. Никаких эмоций, никаких ожиданий – одна сплошная темнота, апатия, пустота. Мне больше не больно, мне стало никак.
Я не хочу слышать слова успокоения – они уже бесполезны и только раздражают. Я не хочу слышать про начатое следствие и строить догадки – кто посмел? Ну какая разница, кто. Арест не вернет брата к жизни. А если это окажется серийным маньяк, я все равно слишком опустошена, чтобы переживать за его возможные будущие жертвы.
Я удалила все свои профили в соцсетях, поскольку мне без остановки пишут сообщения знакомые и незнакомые люди. Они пытаются успокоить и поддержать меня, но фразы так однотипны и вообще мне не нужны. Мне не хочется отвечать.
Не хочется думать о других, кто тоже скорбит, мне хватает своего горя.
Родители с каждым часом будто все сильнее стареют от утраты. Мама – у нее еще остались ресурсы на эмоции – постоянно плачет, ничего не ест, ночами срывается в комнату Дасти, в которую я больше никогда не захочу зайти – без него. Папа находит свою отдушину, переключая внимание на состояние мамы, пытаясь утешить ее или как минимум купировать хоть частично каждую новую истерику.
Таким образом, они постоянно вместе, балансируя на грани боли, и это спасает их.
Они выглядят как нормальные люди, пережившие ужасную утрату, находя поддержку друг в друге.
Я не чувствую себя нормальной: застывшая, как камень, не имею возможности хоть как-то выйти из анабиозного существования.
Мозг отчаянно цепляется за прежний, светлый мир.
У меня благополучная семья. С братом у нас прекрасные отношения. Поездки на велосипедах, соревнования. Школьные будни. Посиделки с кофейными именными стаканчиками в редколлегии с другими учениками «Сент-Лайка». Тусовки с его компанией, постоянные глупые подколы парней и иногда что-то интересное. Планы на совместное поступление в университет, выбор факультативов из предложенных листовок. Последний разговор, когда Дасти говорит, что любит меня. И я ничего не предчувствую плохого. Совершенно ничего.
«Как странно – даже сердце не замерло в предчувствии беды. Неужели ментальная связь близнецов – миф?»
Я никогда в жизни не чувствовала себя одинокой, благодаря брату.
Я даже не знала, каково это – находиться в таком состоянии.
Жизнь летит к черту – никаких больше соревнований на спор, кто быстрее доедет.
Никаких уютных посиделок дома с разговорами ни о чем и обо всем. Мы не будем вместе учиться.
Родители полностью сосредоточились друг на друге, видя, что я не зову активно на помощь и не требую внимания.
С друзьями брата я пока не могу поддерживать общение. Они слишком агрессивны и злы. Думаю, это нормальное состояние, когда твой близкий человек становится жертвой, а преступник на свободе. Но во мне так пусто, что я даже не способна на ярость.
Нет никого. И нет ничего.
Я честно не знаю, что принесет следующий день, да и знать, если честно, не хочу. Не представляю, как выбраться из этой трясины и начать хотя бы рефлексировать – испытывать гнев, как друзья. Рыдать, как мама. Пытаться успокоить горюющих, как отец. Хоть что-то.
«Дасти…»
«После твоей смерти я ощущаю себя стоящей на краю пропасти. Шаг вперед – и полное забвение. Я боюсь его сделать. Хочу сделать шаг назад, но не могу».
В день похорон меня будит папа. Он приносит в мою комнату черную одежду и кладет ее на край постели. Я даже не всматриваюсь, что именно, мне все равно. Я просто киваю и встаю с кровати. На измученном лице отца отображается облегчение – хотя бы я не создаю ему проблем. Нам уже слышны рыдания матери, которые разрывают мне душу.
Папа быстро уходит, он спешит успокаивать ее. Снова.
Я надеваю удушающее длинное платье цвета воронова крыла – никогда не любила мрачные оттенки, но сейчас уже так все равно.
Даже завтракаю – в отличие от оставшихся членов семьи.
Мы едем в машине – очень жарко, отец забыл включить кондиционер.
Прощание должно происходить в церкви Святого Николаса, прихожанкой которой является мама. Я сразу вижу много народа в черном – и мне становится плохо. Очень плохо, хоть это невозможно сказать по моему застывшему лицу.
Меня пугает сюрреалистичная картина, словно кадр какого-то фильма, который пошел не по сценарию.
Слишком солнечный день – на небе ни облака. Я слышу пение птиц. Повсюду бесконечная зелень – трава, кусты, деревья. По-летнему уютно, тепло и безмятежно. Но люди в черном на фоне такого пейзажа выглядят как стаи воронов. Как нечто инородное. Искаженное.
Все неправильно.
Как смерть Дасти была изначально невозможной ошибкой, так и прощание с ним тоже.
«Я просто не могу осознать. Приняла, но не осознала. И не сделаю этого никогда».
Люди в черном подходят к нам.
«Не трогайте меня, умоляю».
Нам говорят скорбные слова, которые я предпочитаю не слышать.
«Пожалуйста, не говорите со мной».
В самой церкви не так тепло – даже немного прохладно.
Я ощущаю запах воска.
Я вижу длинные ряды скамеек.
Я наблюдаю за священником – и отворачиваюсь. Меня окликают знакомые, но я не реагирую – и они тактично оставляют меня в покое. Потому что все мое внимание сразу забирает находящийся перед пышными венками цветов, черный, лакированный гроб на высокой подставке.
Он открытый.
Рядом с ним – в рамке – большая распечатанная фотография моего брата, сделанная год назад мамой. Дасти запечатлен на фоне розовых кустов, утопивших наш двор. Брат стоит, опираясь плечом о качели, и улыбается своей привычной, спокойной, умиротворяющей улыбкой.
Улыбка и смерть как никогда близки.
Человек, лежащий под фото, уже никогда не улыбнется. Он вообще больше никогда и ничего не сделает.
«Я ощущаю, как моя нога соскальзывает и зависает над пропастью. Дасти, мне страшно».
Церемония еще не началась – люди начинают заходить в церковь только сейчас. Их полностью отвлекла моя мама. У нее снова срыв, она не может заставить себя войти внутрь.
«Помоги ей пережить сегодняшний день, Боже».
От ее криков мне хочется убежать куда подальше. Чтобы не слышать их. Я вообще не хочу здесь присутствовать.
Тут творится какой-то абсурд.
Светлый, солнечный день и люди в черном. Улыбка
