на фото и мертвое тело моего брата. Ничего подобного не должно быть ни при каких условиях, но почему-то происходит. Почему-то никто не выражает удивления – это же не коллективная галлюцинация? Почему все так странно и жутко?
Почему сегодня не гроза и не шторм на улице? Почему именно фотография улыбающегося Дасти?
«Сирена, у тебя едет крыша. Дасти мертв. Смирись».
Меня чуть не тошнит от всей этой дереализации, поэтому я не даю себе ни шанса. Хочу разрубить свою жизнь и надежды на хорошее одним махом и продвигаюсь прямо к гробу.
Я уже видела все. Я знаю, что увижу.
Это не должно больше шокировать меня.
Но я буквально ощущаю мощный удар в спину, когда вижу тело Дасти в гробу.
«Мой брат в гробу! Боже!»
В черном пиджаке, с рыжими волосами, в которых виден аккуратный пробор, которого он в жизни не делал. Даже лицо его свежо. Он словно спит. Будто стоит прикоснуться к нему и сказать: «Эй!» – он проснется, и весь мир продолжит свое прекрасное существование.
Только Дасти не дышит. Он не дома и лежит не в своей кровати.
Я смотрю на его лицо, впитывая в нейроны мозга и запечатлевая его образ. Запоминаю. И осознаю, что это последний раз. Даже таким я никогда больше не увижу Дасти.
Будут лишь фотографии с улыбкой.
Здесь не мой Дасти. То, что от него осталось, похожее на что-то живое, но… Он мертв.
«Он мертв. Он мертв. Он мертв».
Я позволяю этой мысли окончательно закрепиться в своей голове, подкрепляя зрительным образом.
И я снова кричу, как в тот раз. Кричу от боли полнейшего осознания.
Кричу от боли, что полностью проникает в мое тело.
Я бы могла оглушить всех присутствующих, однако на самом деле из моего рта не вырывается ни звука. Безмолвный крик оглушает только меня одну.
«Дасти, я не могу. Я не справляюсь. Я, кажется, все-таки падаю в пропасть».
Не в силах дальше смотреть на безжизненное тело брата, я вылетаю на улицу. Мои шаги быстрые, но ноги заплетаются. Я точно знаю, я не выдержу церемонию нормально. Я не смогу сказать прощального слова. Не смогу слушать других. Но сейчас мне плевать на это, плевать, как я выгляжу со стороны.
Все мое тело сотрясается, а в горле застывает беззвучный крик.
Солнечные лучи слепят глаза, и я неоднократно натыкаюсь на людей, заходящих в церковь. Мне опять что-то говорят, я чувствую чужие случайные прикосновения, но ничего не слышу и не вижу.
Пока мой нос не узнает знакомый запах цитруса в очередном человеке, на которого я натыкаюсь, как слепой котенок.
– Сирена.
Мы не виделись с того самого дня, когда мою жизнь разделил на до и после звонка от матери. Мне кажется, я даже забыла о нем, утопая в своем горе и отшельничестве. Но сейчас…
Легкие сразу же расправляются, а в тело проникает тепло.
– Кей, – слабо отвечаю я и поднимаю на него глаза.
Его лицо не выражает никаких эмоций, но в карих глазах – неприкрытая боль.
Он высится надо мной в черном костюме и держит руки в карманах.
И меня пронзает простая и очевидная мысль – мы должны были находиться вместе все это время. Я потеряла брата, но и Кей лишился близкого друга. Для него произошедшее – тоже горе.
Как родители спасают друг друга в это ужасно, так и мы с Кеем могли бы оказывать взаимопомощь друг другу.
Он – самое главное, что теперь останется у меня.
Как бы мне ни было тяжело, но даже от простого присутствия парня рядом я чувствую себя капельку лучше. Может, он станет тем самым спасательным кругом в этом цунами боли, накрывшим меня с головой.
Я аккуратно делаю шажок к парню, а потом резко вцепляюсь в полы пиджака, утыкаясь лицом в грудь Кея.
«Ты единственный, кто у меня остался».
Кей осторожно гладит меня по волосам, но не пытается обнять. Я его понимаю – не то время и не то место.
– Сирена, – повторяет он.
Я поднимаю на него взгляд, отрываясь от пиджака, и понимаю, что из глаз моих уже льются слезы. Боже, мои щеки мокрые от слез, которых не было уже несколько дней.
Не представляю, хорошо это или плохо. Но, наверное, более нормально?
Кей делает шаг назад и просит:
– Давай отойдем немного в сторону.
Я киваю, рукавом стирая с лица влагу, и мы отделяемся от толпы, заворачивая за угол церкви.
Стена здания бросает тень на несколько метров, а кроны высоких деревьев прикрывают слепящее солнце.
– Держишься? – сразу уточняет Кей, закуривая сигарету.
Впервые, глядя, как парень затягивается и выпускает дым, я испытываю желание последовать примеру Кея, но подавляю его.
– Немного. Это… – Можно не объяснять ничего – все видно по моему лицу, но я договариваю: – Этого не должно было произойти. Только не Дасти. У меня будто сердце вынули вживую, отрезали половину кухонным ножом и всунули обратно.
На лице Кея пробегает еле заметная судорога от моих признаний.
– Надеюсь, ты справишься, – отвечает он, глядя на тлеющую сигарету в руке. – Но такого точно не должно было произойти, ты права.
– Я не знаю, что дальше делать, Кей… Мы с ним планировали… А теперь без него все теряет смысл. Учеба… Я не смогу.
– Сможешь. Ты все сможешь. Ты самая сильная девушка из всех, кого я знаю.
– Смогу, но не хочу. И никакая я не сильная.
У меня и правда нет сил, как бы ни хотел поддержать меня Кей и вселить уверенность. Может, позже, но сейчас я пустая оболочка, лишь чуть оживающая от его присутствия.
Как бездомный с просьбой о помощи, молящийся, чтобы получить хоть какой-то кров над головой, я тянусь к своему парню, обнимая его за талию.
И получаю свою кроху жизни. Кей никогда не заменит мне брата, но от этого не стает менее значимым для меня. Скорее – более. Сейчас я как никогда нуждаюсь в каждом его прикосновении, в каждом слове. Если он будет держать меня, может, мне удастся как-нибудь выстоять в жизни после того, как она подломила мне колени и разорвала все сухожилия.
– Не надо. – Кей отступает назад.
Мои руки зависают в воздухе.
Я делаю что-то не так?
– Не надо – что? – тихо спрашиваю я, застыв в нелепой позе.
– Вообще все. Я не хочу тебе давать надежды, чтобы не сделать еще больнее.
Что происходит?
Я же говорила, что схожу с ума? Так вот результат: я не понимаю,
