вчера вечером в коттедже осознала, что наконец-то прикоснулась к истории своей семьи. Я любила бабушку, но она никогда не рассказывала о своей жизни до переезда в Пенсильванию, за исключением редких случайных проговорок. Не знаю, замечал ли их кто-нибудь, кроме меня. Обычно такое случалось в саду. У бабули была клумба с азалиями, и она говорила, что цветы там не хуже мэйфилдских. А еще она выращивала кизиловые деревья и лагерстрёмии. Однажды бабушка Кави призналась, что посадила их в память о доме.
– Именно так и сказала? – уточнила я. – «О доме»?
С понятием «дом» у Кави прежде всего связывались растения.
– Да, – подтвердила Нора. – Бабуля скучала по своему отцу. Прадедушка ведь похоронен где-то тут, верно?
– Само собой, – кивнула Марияма. – На семейном участке. Это очень красивое место неподалеку от коттеджа. В африканском, знаешь ли, стиле. У нас все поддерживается в естественном виде. По традиции мы не ставим ни каменных надгробий, ни других опознавательных знаков. Я отведу тебя туда. Боюсь, отыскать могилу самостоятельно тебе не по силам.
– Буду рада, спасибо. И… я бы хотела пожить здесь еще немного, если не возражаете.
– Оставайся сколько пожелаешь! – возликовала я. – Коттедж принадлежит твоей семье. Мне приятно, что там будет жить внучка Кави. Я знаю, что моя подруга была бы очень рада.
– Спасибо. Мне необходимо время. В нашей семье о коттедже Уилтона никогда не говорили, – отметила Нора, – это был просто какой-то дом далеко на Юге, где выросла бабушка Кави. Мысль о том, чтобы приехать сюда погостить, никогда не приходила мне в голову. Но теперь, когда я здесь… Не знаю… У меня странное чувство, – молодая женщина помолчала, потом улыбнулась, – будто я вернулась домой.
Я улыбнулась в ответ.
– В самом деле? Замечательно. Я счастлива, что у тебя такое ощущение. – Я повернулась к Саванне: – Как насчет тебя, голубушка? Ты поговорила с родителями?
– Созванивалась с ними вчера. – Внучка закатила глаза. – И получила хороший нагоняй.
– Ну, ты ведь сбежала, не предупредив их. Воображаю, как они сердятся.
– Не столько на меня, сколько на тебя. Папа прямо-таки взбесился, что ты не появилась на ланче. Все опасались, что ты умерла или еще что случилось.
Я рассмеялась.
– Неужели?
– Думаю, папа рад, что теперь я приглядываю за тобой.
– Шпионишь?
Саванна хихикнула.
– Папа был бы не против. Но вообще-то я в твоей команде.
Мы с Норой расхохотались.
– На самом деле, – продолжала Саванна, – мне нравится, что я здесь, с вами, слушаю истории об этом месте. Я будто увидела Мэйфилд новыми глазами. Мне хорошо известно, что поместье принадлежало нашей семье на протяжении нескольких поколений. Я считала, что это круто, но никогда не чувствовала привязанности к здешним местам. – Она посмотрела на кузину. – Но вот теперь, как сказала Нора, стала понимать, что мой дом здесь.
Сердце у меня взволнованно забилось. После нескончаемой темной ночи наконец-то забрезжила новая заря.
– Надолго ты здесь останешься?
– Ну, у меня ведь летние каникулы, и до осени, когда опять начнутся занятия в колледже, особых планов нет.
– Великолепно! – Я захлопала в ладоши. – Выходит, ты свободна как птица. Как я. Оставайся тут на все лето.
Саванна засмеялась.
– Итак, – сказала я, ища среди украшающих стены росписей сюжет, который подсказал бы, о чем рассказывать дальше, – теперь, когда мы определились с планами, я могу продолжать?
Обе гостьи кивнули.
– Пожалуйста, расскажи поподробнее о том, что происходило после смерти твоего старшего брата, – попросила Саванна.
Я отыскала сцену с изображением семейного захоронения на поросшем травой крутом склоне Проспект-Хилла, испещренном надгробиями.
– После смерти Хейворда семья Риверс, попросту говоря, распалась. В сущности, мы уже не оправились от этой утраты. Мама так и не смогла простить отца. Она обвиняла папу в том, что он заманил Хейворда в морскую пехоту и подговорил пойти на войну. Это было несправедливо, но для мамы послужило последней каплей. Она решила вернуться в Чарлстон. Лезэн уехал вместе с ней, чтобы окончить школу.
– А ты? – спросила Саванна. – Ты пошла в колледж?
Я помотала головой.
– Нет. Я стала фермером-овощеводом.
Глава 29
Цикады (Cicadidae) – крупные насекомые с длинными прозрачными крыльями. Из-за особенностей своего жизненного цикла с древности считались символом воскресения.
1918
Поскольку тела Хейворда и Хью остались на полях Франции, на поминальной службе, проведенной для семейств Родс и Риверс, гробы стояли пустые. Я, вся в черном, уныло таращилась на них, думая о том, что эти ящики так же никчемны, как бесчисленные сухие оболочки, оставляемые личинками цикад на стволах деревьев.
Присутствующие из лучших побуждений произносили банальности вроде того, что наши мальчики теперь в лучшем мире, что нам их будет очень не хватать, но жизнь все равно продолжается. Трудность заключалась в том, что я уже не находила в продолжении жизни особого смысла. Не в силах смотреть Родсам в глаза и лепетать пустопорожние фразы, я ретировалась в конюшню, свое привычное убежище с его утешительными запахами лошадей и сена. Я долго и монотонно расчесывала гриву Капитану, а когда совсем утомилась, опустилась на тюк сена, прислонилась головой к деревянной загородке и тупо уставилась на пылинки, витавшие в тускло освещенных стойлах.
Несколько дней я провела в оцепенении, после чего мама вытащила меня из конюшни и уложила в ванну с ароматической водой. Вдвоем с Клементиной они вымыли и одели меня, точно безвольную фарфоровую куклу. Платье болталось на похудевшем теле, как на манекене. Пока Клементина расчесывала мои непокорные волосы, мама кормила меня яичными кексами. Аппетита у меня не было, и я давилась каждым куском.
Лишь Трипп, приехавший в Мэйфилд на похороны, сумел выманить меня из комнаты. Однажды утром он постучался ко мне и заявил:
– Мы идем на рыбалку. Отказ не принимается. Ты жутко бледная, тощая и день-деньской торчишь взаперти. На тебя это совсем не похоже. Поторапливайся. Натягивай бриджи и сапоги.
Отказ и правда не принимался. Пока я медленно одевалась, друг детства собрал все необходимое для пикника. Когда мы добрались до нашего любимого местечка на реке Комби, солнце уже клонилось к западу. Я стояла на заросшем осокой берегу, утопая сапогами в грязи, пока Трипп насаживал на крючки наживку. За годы, проведенные на востоке страны, он увлекся рыбалкой и решил, что я тоже должна научиться.
На мне были мои обычные хлопчатобумажные бриджи для верховой езды, широкополая шляпа и рубашка с длинным рукавом. Трипп же тщательно позаботился о подходящей экипировке: надел рубашку защитного цвета, болотные сапоги и широкополую соломенную шляпу с лентой, к которой были прицеплены разноцветные рыболовные мушки из перьев.
Прислонившись к тополю,
