Как по-твоему, мне стоит пойти к ней, чтобы извиниться еще раз? Пожалуй, стоит. – Я отодвинулась от стола, намереваясь встать, но тут почувствовала на своей руке ладонь Клементины.
– Не ходите, мисс Элиза. Наберитесь терпения.
– Но что толку ждать?
Она отложила нож, взяла хлопчатобумажное полотенце, не торопясь вытерла руки, размышляя над моим вопросом, затем откинулась на спинку стула и воззрилась на меня.
– Вы с Кави хоть и подруги, но очень разные. И живете в разных мирах.
– Я знаю правила и соблюдала их в Чарлстоне. Но сейчас мы в Мэйфилде, где всё по-другому. Здесь нет сегрегации, как в городе.
– Я говорю не только о предрассудках, – возразила домоправительница. – Вы видите мир иначе, чем большинство людей, но стоило бы попытаться понять, что думает и чувствует прямо сейчас ваша подруга в своем мире. Вот как поступают настоящие друзья.
Пристыженная, я опять сникла.
Клементина взяла в руку персик.
– Допустим, вам с Кави обеим страшно захотелось персиков. Тогда вы, мисс Элиза, пойдете в сад, найдете персиковое дерево и выберете себе подходящий плод – вероятно, самый большой и сочный из всех.
– Похоже на меня, – усмехнулась я.
Клементина кивнула.
– Вы заберетесь на дерево и сорвете этот персик. Или, если не сумеете дотянуться, найдете палку и начнете колотить по ветке, пока персик не упадет. А затем не сходя с места вопьетесь в него зубами и моментально съедите. Вот вы какая. Вы знаете, чего хотите, безоглядно стремитесь к этому и обычно добиваетесь своего. Вы – сила, с которой нельзя не считаться.
Я подперла подбородок ладонью.
– А Кави?
– А Кави пойдет в сад, немного побродит по нему, любуясь деревьями, а потом, выбрав себе персик, усядется под деревом и станет ждать, когда он сам свалится. Ну, может, еще и нарисует его.
Я прыснула со смеху.
– В самую точку!
– Когда персик наконец упадет, Кави хорошенько рассмотрит его со всех боков, понюхает, а затем откусит малюсенький кусочек. Сладкий и спелый плод она съест прямо там. Но если персик окажется недозрелым или просто жестким, она, стерпев голод, принесет его домой, чтобы испечь пирог или сварить варенье. Словом, добавить сахара. Вот такая она, наша Кави. Все рассмотрит, взвесит, обдумает и, если увидит проблему, рассудит, как ее преодолеть. Приняв решение, она остается верна ему. Ничто и никто не заставит ее передумать. И торопить девочку нельзя.
– Хочешь сказать, я должна дать ей время самой принять решение?
– Я хочу сказать: наберитесь терпения. Кави сделает то, чего сама захочет. – Клементина взяла персик и протянула его мне вместе с маленьким фруктовым ножиком.
В течение следующего часа мы с ней обрабатывали персики. Пока мы чистили плоды, засыпа́ли их сахаром и сбрызгивали лимонным соком, нам обеим было не до разговоров. Закончив, мы отставили персики в сторону, чтобы те размякли и превратились во вкусную начинку для пирога.
Когда мы со служанкой мыли над раковиной руки, я заметила папу и Уилтона, выходивших из конюшни. Лицо у папы было серьезным. Уилтон вел под уздцы свою лошадь. Мужчины обменялись рукопожатиями, после чего управляющий забрался в седло и уехал.
– Кажется, Уилтон поехал за Кави!
Когда Клементина вытирала руки о фартук, в кухню вошел отец. Я бросилась к нему:
– Кави придет?
Папа положил руку мне на плечо и посмотрел на Клементину. Та отвела встревоженный взгляд.
– Нет, – ответил отец, качая головой. – Кави не придет. Никогда.
Я заморгала, не уверенная, что правильно расслышала.
– О чем это ты?
– Сегодня утром она собрала вещи и покинула Мэйфилд. Уехала.
– Что? Куда? – Я повернулась к Клементине, но ее лицо оставалось бесстрастным.
– Уилтон сказал, что к тете, куда-то на Север. Видимо, к сестре своей матери. – Папа снова покосился на служанку, ожидая подтверждения.
– Но она не может просто уехать! – воскликнула я. – Папочка, мы нужны ей сейчас больше, чем когда-либо.
– Не накручивай себя. Это было решение Кави. Мы с Уилтоном размышляли над тем, как ей помочь, чтобы она согласилась принять от нас помощь. Не спрашивай, – отрезал отец и поднял руку, когда я попыталась что-то сказать. – Не твоего ума дело. По правде говоря, пожалуй, все обернулось к лучшему.
– А как же ребенок? Мы сможем его увидеть?
– Не знаю, – тихим безжизненным голосом проговорил папа.
Я снова посмотрела на Клементину. Было ясно, что негритянка что-то знает, и еще яснее – что она ничего не расскажет.
– Это неправильно! – воскликнула я, обращаясь к ней. – Кави не может уехать. Просто не может, и всё.
Домоправительница отвернулась.
Я бросилась мимо папы и Клементины к двери и, очутившись на улице, устремилась в конюшню. Кави не могла так поступить. В том, что она просто взяла и уехала, не было никакого смысла. Она никогда не рассказывала мне ни о какой тете на Севере. Это был лишь предлог, предназначавшийся для моих родителей.
Лихорадочно размышляя над ситуацией, я замедлила шаг. Кави решилась уехать, потому что хотела сбежать от моих родителей, от Мэйфилда и от меня, поняла я. Ее последние слова так и звенели у меня в голове: «Ты мне не подруга, Элиза Риверс. Я больше не хочу тебя видеть».
Я остановилась и спрятала лицо в ладонях. Собственное сердце показалось мне мертвым грузом, как будто дом-корабль пошел ко дну и я уже захлебнулась.
Глава 28
Гельземий вечнозеленый, или каролинский жасмин (Gelsemium sempervirens), – цветущая лиана, произрастающая на юго-востоке США. Ценится за благоухающие желтые цветы в виде воронок, которые в больших количествах распускаются весной и привлекают таких опылителей, как пчелы и бабочки. Считается официальным цветком штата Южная Каролина.
1988
Я откинулась на спинку деревянного стула и закрыла глаза. У меня возникло такое чувство, будто я побывала на исповеди. Опять открыв глаза, я увидела Саванну и Нору, сидящих напротив меня. Эти женщины должны были вынести мне приговор. На хмурящемся лице Саванны читалось недоумение. Норино же лицо напоминало трагическую маску.
– Бабушка Элиза, – нарушила молчание Саванна, недоверчиво глядя на меня, – ты в самом деле выдала тайну Кави? Как ты могла!
Ее упрек ранил меня сильнее, чем хотелось бы. Я съежилась от стыда, сердце ускорило бег. Я честно рассказывала свою историю, не подбирая слов и не скрывая правды. Рассказывала ее не только девочкам, но и самой себе. И вот теперь, пласт за пластом вскрыв прошлое, с небывалой отчетливостью увидела, насколько мы были потрясены гибелью Хейворда и Хью. Она лишила нас способности ясно мыслить. И все же это не избавило меня от угрызений совести, ведь я предала подругу.
– Много лет подряд
