письменному столу в стиле королевы Анны, стоявшему у меня в комнате, и вынула из узкого ящичка перо и лист кремовой веленевой бумаги, украшенной тисненым синим вензелем с моим именем.
Первым делом я написала Триппу о гибели Хью и Хейворда. Когда эти слова легли на бумагу, я окончательно осознала их непоправимость. Слезы закапали весь лист. В конце я приписала, как сильно скучаю по Триппу, и буквально умоляла его приехать в Мэйфилд. Потом запечатала конверт сургучом. Дело сделано. Поделившись горем с верным товарищем, я почувствовала себя лучше, точно тяжкое бремя свалилось с плеч.
Встав у окна, я задумалась о Кави. Она оставалась у себя в коттедже, и я остро ощущала ее отсутствие. Не следовало удивляться тому, что лучшая подруга не рассказала мне о любовных отношениях с моим братом. Я вспоминала многие годы, которые мы провели за разговорами – у пруда, в беседке, в Уилтоновом коттедже, в этой комнате: именно я вечно болтала о своих тревогах, чувствах и заботах, о любви к Хью. А Кави слушала, комментировала, но сама редко делилась со мной сокровенными мыслями.
Я вернулась к кровати и повалилась на нее спиной, раскинув руки в стороны. Кави и Хейворд… Глаза заволокло виноватыми слезами. Теперь-то я понимала, ведь все было так очевидно. Как же я не догадывалась, что всякий раз, когда Хейворд якобы уходил к друзьям, а Кави уверяла, будто ей нравится гулять одной, они тайно встречались? Неужто я так слепа, так поглощена собой? Это предположение заставило меня устыдиться.
Однако я не считала, что виной всему моя эгоистичность. Кави по натуре была скрытным человеком – в любых отношениях. Я полагала, что это связано с нашими имущественными, расовыми и социальными различиями. Иные темы мы просто обходили стороной. Мне не хотелось уподобляться ищейке, вынюхивая ответы на вопросы, от которых Кави явно уклонялась. Я слишком уважала подругу и довольствовалась только тем, что она считала нужным мне поверить. Но сегодня Кави обвинила меня в равнодушном невнимании, и мне лишь оставалось размышлять над тем, справедлив ли упрек.
А теперь вдруг оказалось, что она беременна. Ничего более ошеломительного я и вообразить не могла. У моей лучшей подруги будет ребенок! Ребенок от моего старшего брата. Я вскочила с кровати и заметалась по комнате. Надо отбросить сомнения. Сейчас Кави нуждается в моей помощи больше, чем когда-либо.
В дверь постучали.
– Кто там? – крикнула я.
На пороге появился Лезэн с подносом в руках.
– Мама отказывается от еды. Клементине не удалось ее заставить, мне тоже. Может, ты отнесешь ей поднос?
– Думаешь, меня она послушается?
– Не знаю. Вряд ли. Но попытаться стоит.
Я не видела мать несколько дней, однако заставила себя подойти к Лезэну и забрать у него поднос, после чего, ни слова не говоря, направилась к ней в комнату. Постучала в дверь, подождала. Ответа не последовало, и я храбро вошла внутрь. Спальня была слабо освещена лучиками света, пробивавшимися сквозь щели в закрытых деревянных ставнях. Пахло поджаренным хлебом, яблоками и алкоголем. Взглянув на кровать, я заметила очертания неподвижной маминой фигуры под одеялом.
– Мама, это я, Элиза.
– Чего тебе? – тихим, невнятным голосом произнесла она, не шелохнувшись.
– Хотела тебя увидеть. – Я приблизилась. – Как ты?
Молчание. Я подошла к кровати и поставила поднос на прикроватный столик.
– Мама, пожалуйста, постарайся поесть. Все беспокоятся.
Снова молчание. В приступе досады я не сдержалась:
– Знаю, что ты страдаешь. Но мы все страдаем, не ты одна.
Неожиданно мама разрыдалась:
– Да, я страдаю! Он мой сын. Я потеряла ребенка. Мать не должна пережить свое дитя!
– Мне очень жаль. – Я села на матрас возле нее.
– Не знаю, как мне жить дальше.
– Понимаю, – ласково проговорила я, гладя ее по волосам. – Я чувствую то же самое.
Мама зашевелилась и посмотрела на меня. Ее бледное лицо опухло от слез, длинные волосы разметались по подушке. Я заметила запутавшуюся в прядях голубую ленту – свидетельство того, что здесь побывала Клементина и попыталась причесать хозяйку.
– Ты тоже потеряла Хью, – произнесла она, шмыгая носом.
Я кивнула, благодарная ей за то, что она проявила внимание к моим душевным мукам. Мама тяжело вздохнула, и я, почуяв исходящий от нее запах бренди, невольно отшатнулась.
– Сочувствую тебе. Какая страшная утрата!
– Мама, пора подумать о заупокойной службе.
Она уставилась на меня широко распахнутыми, как у ребенка, глазами, в которых читались непонимание и смятение.
– Похороны? Нет, я не выдержу. – В голосе звенел страх.
– Выдержишь. А я буду рядом. Надеюсь, совместная молитва поможет нашей семье залечить эту рану.
Голос мамы посуровел.
– Мы даже не получили его тело.
Я содрогнулась. Во время своего длинного монолога полковник Данлэп упомянул о беспрецедентных потерях, понесенных нами в войне. И о том, что солдат хоронят в общих могилах, зачастую поблизости от мест их гибели. Это, предположила я, означало, что Хью и Хейворд погребены вместе. По заверению полковника, Корпус морской пехоты должен был зарегистрировать место захоронения, что служило некоторым утешением. Я подумала о письме Хейворда к Кави, в котором он предлагал ей после войны поселиться во Франции. Было невозможно представить Хейворда где-то помимо Мэйфилда, и все же я горевала о том, что ему уже не суждено обосноваться вместе с Кави в Европе. Мысль о том, что теперь мы сможем посещать во Франции лишь братскую могилу, в которой упокоился мой старший брат, разрывала мне сердце.
– Его больше нет! – воскликнула мама, закрывая ладонями лицо. – Мой мальчик умер!
Охваченная горем, я почувствовала себя беспомощной. Глядя на мать, я видела перед собой сломленную женщину. Мне вспомнилась тайна, которую недавно открыла мне Кави. Быть может, известие о ребенке обрадует маму? Секрет, в который я была посвящена, словно загнал меня в ловушку: я разрывалась между желанием спасти мать и сохранить верность подруге. Но не дать маме надежду на то, что какая-то частичка Хейворда осталась жить, было немыслимо. Я не могла проявить подобную жестокость.
– Мама, – нерешительно промолвила я, – у меня есть новости. Хорошие новости.
Та, не обращая на меня никакого внимания, продолжала плакать.
– Мама, Хейворд не исчез окончательно.
Она только отмахнулась:
– Прекрати болтать глупости. Если тебе охота молоть всякую религиозную чушь о том, что он теперь на небесах и смотрит на меня оттуда, – не стоит утруждаться. Это не поможет.
– Нет, я не о том. Выслушай меня. – Я сделала глубокий вдох, внезапно замявшись. Но правда все-таки выплеснулась наружу: – Мама, Кави ждет ребенка. От Хейворда.
Она затаила дыхание. Потом резко выпрямилась и впилась в меня безумным взглядом.
– Что ты сказала?
– Кави беременна от Хейворда. Они любили друг друга.
