не можешь закрывать глаза на положение, в котором я нынче очутилась. Хейворд… – Произнеся имя любимого, Кави осеклась, и ей понадобилось время, чтобы снова собраться с духом. – Моего Хейворда больше нет, и я лишилась его поддержки. Я негритянка, зачавшая ребенка от белого мужчины. Разве это повод для счастья? Если говорить обо мне, то мои мечты рухнули. Что до вашей семьи – это скандал! – Кави повысила голос, терпение ее было на исходе. Она больше не отстаивала свою точку зрения. Речь шла уже не о том, что правильно, а что нет. Кави объясняла мне, как все обстоит на самом деле. – Если новость просочится наружу, твою семью заклеймят позором. Как думаешь, твоя мать допустит то, что способно навредить Риверсам? Позволит чему-нибудь или кому-нибудь, например мне, запятнать репутацию ее драгоценного Хейворда? Она сочтет за благо, что он умер! И Хейворд это понимал. Как по-твоему, почему мы держали нашу любовь в секрете? Почему он предлагал мне уехать из Мэйфилда и даже из страны? Он знал, что на перемены надеяться нечего. – Она сжала кулаки и принялась расхаживать по комнате.
– Кави, я думала, что поступаю правильно, – выдавила я.
– Ради кого ты это делала?
Я растерялась.
– Ради тебя!
– Не ради своей семьи?
– Признаюсь, меня взволновало известие о том, что ты беременна от моего брата. Мне очень хотелось, чтобы в этом мире сохранилась хоть какая-то его частичка. И да, я поступила так ради своей семьи. Подумай, что это значит для нас. Ребенок Хейворда… – Я сделала шаг к подруге. – Кави, я действительно полагаю, что тебе сейчас нужна наша помощь. И мы поможем тебе. Нет причин держать беременность в тайне.
– Это не просто тайна! – вспылила Кави, отстраняясь. – Мы тут не девичьи секретики обсуждаем. Это моя жизнь. Мое решение. Мое личное пространство! По-твоему, я скрытничаю, чтобы избежать скандала? Как будто меня волнуют скандалы! Я решила молчать, чтобы защитить свое достоинство и своего ребенка. Ты понятия не имеешь, какому риску меня подвергаешь, ведь я могу потерять и то, и другое.
– Ребенка ты не потеряешь.
– Откуда такая уверенность?
Я не ответила. Кави нервно приложила руку ко лбу.
– Твои родители сейчас там, наверху, ищут юридическое, финансовое и бытовое решение, чтобы как можно тише выкрутиться из щекотливой ситуации. И уладить дело до того, как мой маленький грязный секрет раскроется. Я их знаю. Они будут манипулировать мной и моим ребенком в угоду своим интересам.
Я внимала ее рассуждениям и ужасалась, ибо улавливала в них намеки на правду.
– Поднимись к родителям и хотя бы поговори с ними. Послушай, что они скажут. Может, ты ошибаешься. Молюсь, чтобы так и оказалось. Если же нет, я помогу тебе найти другой выход. Но прошу тебя, Кави, поговори с ними!
Подруга в упор посмотрела на меня. В ее темных глазах светилось неколебимое упорство.
– Нет, Элиза. Я не подчинюсь их требованиям. И не позволю Риверсам распоряжаться моим ребенком. – Она ударила себя кулаком в грудь. – Это мой малыш. Мой, и только мой.
Кави вышла из гостиной в прихожую и направилась в сторону кухни. Потом остановилась и развернулась лицом к главному выходу. Расправила плечи, шагнула к парадной двери и распахнула ее.
Я бросилась за ней вдогонку.
– Кави, подожди. Не уходи вот так. Мы же подруги. Давай поговорим.
Девушка оглянулась на меня через плечо. Лицо ее было бесстрастно, но ледяной взгляд пронзил мне сердце точно кинжалом.
– Ты мне не подруга, Элиза Риверс. Я больше не хочу тебя видеть.
Она отвернулась, переступила порог – и ушла из моей жизни.
* * *
Следующий день не принес ничего хорошего. Мама велела отцу отправляться в коттедж управляющего и силой доставить Кави к нам. Разумеется, последовала очередная ссора. Папа вяло отбивался. Вместо того чтобы исполнить мамино приказание, он уединился с Уилтоном в конюшне, чтобы поговорить. Беседа получилась долгой и тягостной. Мы все понимали, что из-за этой истории Уилтон очутился в весьма щекотливом положении. Он был управляющим плантацией и работал на моего отца. Кроме того, как чернокожий, он не мог рассчитывать на судебную защиту. Наконец, Уилтон был папиным другом. Но главное – он был отцом Кави, а ведь, по совести говоря, Хейворд ее соблазнил.
Мама безостановочно мерила шагами гостиную. Лезэн был угрюм и, верный себе, не выходил из своей комнаты. Когда я постучалась к брату, чтобы проверить, как он, то нашла его бледным, с остекленевшими глазами. В комнате пахло табачным дымом, от Леза разило спиртным. Я вернулась к нему с подносом, уставленным едой, и кувшином воды.
Дом походил на корабль, плывущий в опасных водах, точно огромный «Титаник», что затонул несколько лет назад. Моей спасательной шлюпкой и непритязательным убежищем стала кухня.
Сердцем домашнего святилища была старая плита, чугунная громадина. Ее почерневшая поверхность повидала бессчетное множество блюд, приготовленных на жарком огне. За длинным столом сидела Клементина, казалось совершенно невосприимчивая к зною, и, напевая вполголоса, вынимала косточки из бланшированных персиков, лежавших в миске перед ней. Я села рядом, положила руку на стол и уронила на нее голову. До меня долетал запах пота негритянки, смешанный с ароматом талька и сладким благоуханием персиков.
– Почему бы Кави просто не прийти? – спросила, вернее, простонала я и, не услышав ответа, уставилась на Клементину. Та разделяла каждый персик надвое и осторожным винтообразным движением вынимала косточку, после чего нареза́ла мякоть фрукта ровными тонкими дольками. Губы негритянки были плотно сжаты; все сокровенные мысли она держала при себе, скрывая их за молчаливой невозмутимостью. И все же под маской бесстрастности сквозила печаль.
– Знаю, что поступила неправильно, рассказав маме о ее беременности, – призналась я. – Я предала доверие Кави, и мне очень стыдно.
Клементина продолжала молча работать.
– Кави назвала меня наивной, и теперь я понимаю, что она была права. Сейчас, в свете маминых действий, мне это совершенно ясно. Скандал беспокоит маму куда больше, чем Кави или ее ребенок. – Я подперла щеку рукой. – Ребенок от Хейворда… Я просто хотела помочь. А сделала только хуже.
Служанка по-прежнему не отвечала.
– Не знаю, что мне теперь делать. Я отправилась было в коттедж, чтобы поговорить с Кави, но с полдороги вернулась. Вряд ли мне там будут рады. Ни разу не видела подругу в таком бешенстве. – Я снова посмотрела на Клементину. – Как думаешь, она меня простит?
Негритянка положила руку на край большой миски и тоже посмотрела на меня. Ее темные глаза загадочно мерцали.
– Быть может, когда-нибудь простит, – наконец проговорила она. – Всему свое время.
Я встрепенулась.
– Но когда?
