твоя голова покоится у меня плече, а я без конца разглагольствую… Ты всегда с таким терпением выслушивала меня, когда я поверял тебе свои надежды, страхи, безрассудные мечты о будущем.
Любимая моя, я торчу тут в грязи и размышляю о нашем совместном будущем. Во Франции у меня наконец забрезжила надежда. В этой далекой стране я увидел возможность создать с тобой настоящую семью. Здесь нет такой непреодолимой классовой и расовой дискриминации, как у нас на Юге. Я не могу не задумываться, изменится ли что-нибудь в нашем краю после этой ужасной войны и примут ли нас тут после моего возвращения в Мэйфилд? Мы сталкиваемся с отвержением со стороны родных и близких, всего нашего сообщества. С юридической неполноценностью. С ограниченными возможностями. С культурными барьерами. Даже с угрозами физической расправы. Боюсь, эта битва будет посерьезнее той, которая предстоит мне завтра. Радость моя, хватит ли у тебя мужества, стойкости, решимости противостоять трудностям? Настолько ли сильна твоя любовь ко мне?
Если и есть у меня в запасе хоть капля героизма, то лишь для войны, которую мы ведем вместе. И я готов к борьбе, даже если придется отказаться от Мэйфилда, семьи, друзей – от всего! Я отыщу место, где мы сможем быть вместе. Пусть даже это окажется далекая Франция. Скажи, что согласна поехать со мной.
Я буду сражаться за нас.
Хейворд
Слова расплывались у меня перед глазами из-за наполнивших их слез. Я посмотрела на Кави. Ее мокрое, заплаканное лицо блестело, щеки пылали, веки опухли, брови, обычно изгибавшиеся четкими дугами, печально хмурились. И все же я уловила во взгляде подруги торжество, делавшее ее прекрасной.
– Мне очень жаль, – промолвила я.
Кави кивнула.
– Спасибо.
Всего лишь дежурные фразы. Но в этих простых словах таилось все, что мы хотели сказать друг другу.
Кави встала, быстрыми порывистыми движениями разгладила розовое ситцевое платьице, поправила узел волос на затылке. Я тоже поднялась и стояла в нескольких шагах от нее, убирая в пучок непослушные пряди. Внезапно возникшая между нами неловкость казалась странной. Я гадала, чем она вызвана: пережитым ли только что потрясением или уязвимостью, которую обычно ощущаешь, когда откроешь кому-то душу и поделишься тайной. Кави явно было не по себе, и я догадывалась, что она чувствует себя беззащитной. Пожалела ли она, что рассказала мне о них с Хейвордом? Усомнилась ли в моем хорошем к ней отношении? Или почувствовала облегчение, когда правда выплыла наружу? Их с Хейвордом скрытность оградила нашу дружбу от серьезного испытания. Но теперь, когда тайное стало явным, пути назад не было.
Мы стояли и смотрели друг на друга, совершенно опустошенные.
– Я рада, что ты смогла открыться мне, – призналась я на прощание.
– Элиза… – Кави запнулась и облизнула губы. – Это не всё.
Я собралась с духом. Что же еще?
Кави прижала ладонь к животу, точно защищая его.
– Я жду ребенка от Хейворда.
У меня перехватило дыхание. Ребенок! Ребенок от моего брата! Я расплылась в широкой счастливой улыбке.
– Боже мой, Кави! У тебя будет малыш!
Она тоже улыбнулась, не в силах сдержаться.
– Многовато новостей для одного раза, понимаю.
– А Хейворд знал?
Кави пожала плечами.
– Трудно сказать. Вряд ли. Я написала ему за день до того, как получила это письмо. Боюсь… боюсь, мое известие не успело дойти.
– О, Кави, как грустно! Ужасно жаль. Хейворд был бы счастлив.
Она подняла голову, и в глазах у нее засветилась надежда.
– Ты полагаешь?
– Ну разумеется.
– Да, разумеется, – повторила Кави, успокаиваясь. – Элиза, я понимаю, мы очутились в сложных обстоятельствах. Но я хочу, чтобы ты знала: я очень любила твоего брата и буду заботиться о его ребенке. О нашем ребенке.
Повинуясь порыву, я взяла Кави за руку.
– Ты не одна. Мы справимся с этим вместе. Мы ведь подруги. Мы одна семья.
Но Кави отдернула руку и покачала головой. Затем пересекла комнату и остановилась у окна. Повернулась ко мне лицом и твердым голосом заявила:
– Я не хочу, чтобы твои родители знали об этом.
– Но… но почему? Кави, они имеют право знать. В конце концов, это ребенок Хейворда. Все, что осталось им от старшего сына.
Девушка решительно замотала головой.
– Милая, подумай! – взмолилась я. – Ты не сможешь долго хранить секрет. Позволь нам помочь тебе.
Кави скрестила руки на груди и снова отвернулась к окну.
– Я о многом должна поразмыслить. Мне требуется время. – Она устремила на меня свои выразительные темные глаза. – Я рассказала об этом тебе, своей лучшей подруге, и своему отцу. Больше никто не знает. Не хочу посвящать кого-то еще. Элиза, я верю, что ты сохранишь мою тайну.
Глава 27
Южнокаролинские персики отличаются насыщенным цветом и сочной мякотью. Ценятся за исключительный, гармонично сбалансированный кисло-сладкий вкус. Сезон сбора персиков в Южной Каролине продолжается с мая по август с пиком в июле.
1918
Известие о гибели Хейворда явилось разрушительной катастрофой, подобной тем бомбам, которые описывал в своих письмах сам Хейворд, и разметало нашу семью в клочья.
Мы оказались разобщены. Мама не выходила из спальни и отказывалась впускать туда папу. Отец, в свою очередь, то и дело удалялся к себе в конюшню с бутылкой бурбона. Я редко видела его до сумерек, когда Уилтон помогал спотыкающемуся и лепечущему что-то про Хейворда папе добраться до спальни. Лезэн, как обычно, не показывался на глаза, точно енот, который ночами прокрадывается на кухню в поисках еды, а днем прячется у себя в логове.
Как-то в знойный июльский полдень, через три дня после получения страшного известия, я сидела на кровати, обнимая подушку. Мне было ужасно грустно, я чувствовала себя отвергнутой и одинокой, осознав, что единственными людьми на свете, с которыми я могла поделиться самым сокровенным, были Кави и Трипп.
Трипп недавно выпустился из Эндовера[27] и отдыхал с отцом и новой мачехой на Кейп-Коде. Осенью он собирался в Гарвард. Мы по-прежнему оставались близкими друзьями, но с тех пор, как я начала встречаться с Хью, Трипп держался на почтительном расстоянии. Он никогда не высказывался прямо, ибо был слишком добродушен и избегал открытых конфликтов. Трипп просто… отдалился. Но ведь и я тоже? Его пребывание в Эндовере и в новом доме в Хайлендсе как будто бы делало наше разобщение естественным. И все-таки, подумала я виновато, мне следовало чаще отвечать на его письма. Ведь Трипп – мой названый брат, самый давний друг. И я скучаю по нему. Он очень нужен мне.
Я встала, направилась к
