ей под припев.
Обычно я танцую вместе с Лео, но сегодня даже это не может меня развеселить.
Я фальшиво хихикаю, все еще ощущая, как саднит горло после утреннего сеанса
слез. Мне приходится подпевать сыну, несмотря на отвратительное настроение, ведь он смотрит
на меня во время припева, ожидая поддержки.
— Мы идем к дедушке, Лео, — серьезно говорю я, паркуясь около бледно-бежевого
здания. — Нам нужно не просто очаровать его. Очевидно, что он и так нас любит. Нам
необходимо заставить его поверить в нас. Ясно?
Лео взвизгивает и швыряет в меня поильник. Я принимаю это за «да».
Мы выбираемся из машины и проходим по коридорам мэрии в череде дружелюбных: «Как
он вырос!», «У него твой нос, Лола», «Улыбка, как у мистера Эванса», «Он уже говорит?»,
«Лео, помаши нам ручкой!».
— Лео, не маши им, — шепчу я. — Оставайся загадкой.
Я прохожу в приемную, где меня встречает Шерил, секретарша папы, которая,
наверное, родилась, чтобы носить это звание. У нее начес на голове держится еще с тех
времен, когда я ходила в детский сад, а кофейная кружка не менялась еще дольше.
— Привет, Шерил! Папа у себя? — спрашиваю я, ставя Лео на ноги и держа его за
ручку.
— Привет, дорогая! — она поправляет шаль на плечах и выдавливает крем для рук на
тыльную сторону ладони. Этот крем тоже не меняется столько, сколько я ее знаю. — Да, он у
себя, но сразу предупрежу: его настроение не самое лучшее из-за пожара, бушующего в
заповеднике.
Я киваю и, легко стукнув в дверь, прохожу в кабинет. Папа сидит в кресле,
откинув голову на спинку и прикрыв глаза. На его лице отражаются следы усталости, а галстук
ослаблен.
— Привет, папочка.
Он резко выпрямляется, когда слышит мой голос.
— Милая, что ты здесь делаешь?
Еще мгновение назад он устало сидел в кресле, а сейчас уже забирает у меня Лео и
начинает ходить с ним по кабинету, показывая свою коллекцию мини-ретроавтомобилей.
Я сажусь в кресло напротив его стола. Плечи так напряжены от волнения, что чуть
ли не касаются мочек ушей. Я закрываю глаза и представляю мягкое постукивание и
успокаивающее: «Расслабься, Ангел».
— Мы можем поговорить? — выдыхаю я, обращая взгляд к папе. — Я пришла сюда не
как твоя дочь, а как житель этого города.
Папа замирает на полпути к тележке, где у него стоит печенье. Он оценивающе
смотрит на меня.
— Что случилось? Тебя кто-то обидел? Если миссис Линк снова лезет туда, куда ее
не просят, то я с радостью запрещу ее вечно гавкающей собаке гулять на газоне центральной
площади.
Я закатываю глаза.
— Ты не можешь запретить этого. Ты мэр, а не бог, папа.
— Дай отцу помечтать, — он вручает внуку печенье и со вздохом опускается на свое
место. Лео довольно устраивается у него на коленях. — Хорошо, я слушаю тебя.
Мне приходится быстро проиграть в мыслях всю ту речь, которую я готовила на
протяжении нескольких дней. Лео, наверное, уже тошнит от нее, ведь я репетировала вслух,
пока кормила его.
— Как ты знаешь, мне небезразличны книги, — начинаю я. Папа не перебивает, но
смотрит на меня так, будто я говорю очевидные вещи. — Мне бы очень хотелось, чтобы Флэйминг
стал более… читающим? — И вот вся моя речь тут же пошла наперекосяк. Откуда взялась эта
неуверенность? Я встаю и начинаю ходить перед столом туда-сюда. — Хорошо, дай мне секунду,
ладно?
— Не то чтобы мы тебя торопим, — они с Лео внимательно смотрят на меня и жуют
печенье.
— Хорошо, — я вытираю вспотевшие ладони о шорты. — Флэйминг застрял и не
двигается. Мы живем так, словно ничего не меняется и не может измениться. Я не отрицаю, что
кого-то это устраивает. Но меня — нет. Меня не устраивает, что все считают, будто люди сами
по себе могут начать интересоваться чем-то новым, развиваться, читать, обучаться. Меня не
устраивает, что на нашей доске объявлений нет ни одного интеллектуального мероприятия. Поиск
чьих-то кур не считается. Библиотека, — я на секунду запинаюсь, но сразу же беру себя в
руки. — Библиотека держится только на энтузиазме Камилы и моих книгах, которые я туда
приношу. И даже с этим можно работать, мы уже имеем успех, но нам нужна помощь.
Папа откидывается в кресле, скрещивая руки, и я вижу этот его взгляд — не
скептический, нет… оценивающий.
— И что ты предлагаешь? — спрашивает он спокойно.
Я облизываю пересохшие губы, чувствуя энергию, пульсирующую даже в кончиках
пальцев. Оказывается, доносить свою точку зрения не так уж страшно, это даже… захватывающе?
— Нам нужно финансирование. Я знаю, тебя бросает в дрожь только от одного этого
слова, но просто послушай, — я поднимаю руки в защитном жесте. — Деньги, которые собрала
пожарная часть, очень помогут библиотеке, но это разовая помощь, а нам нужна хоть и
небольшая, но постоянная поддержка. Всегда в первую очередь думают об асфальте и прочих
нуждах, но даже малейшая помощь библиотеке может сыграть большую роль в развитии населения.
Мы сможем заказать новые книги, обновить пространство, создать нормальные зоны чтения для
детей и взрослых. Мероприятия, книжные клубы, встречи с авторами. Чтение.
Я начинаю снова ходить туда-сюда, но теперь не от нервов, а от приятного
адреналина, который вдруг заполняет меня.
— Это может привлечь внимание каких-нибудь предпринимателей, и они откроют
книжный магазин. Ты хоть раз задумывался, что единственные печатные книги, которые можно
приобрести во Флэйминге, одиноко стоят на стеллаже в супермаркете вместе с кроссвордами? Это
ненормально, мэр Эванс, — я останавливаюсь и смотрю ему в глаза, убирая «папа» из своей
речи. — И я выражаю недовольство от себя, Гаррисона Эшфорда, Камилы Раут, Лили Маршалл, всей
семьи Саммерс… — я продолжаю перечислять тех, с кем разговаривала на протяжении недель. Мой
страх, что меня и мои идеи посчитают глупыми, ни разу не отразился на лицах людей, которые
подписали мое обращение. Наоборот… на меня впервые посмотрели с уважением.
Точно так же, как на меня сейчас смотрит папа, но с большей любовью, чем у
любого другого человека. Наверное, сколько бы я ни обращалась к нему «мэр», он всегда будет
смотреть на меня, как на свою дочь.
— Когда ты успела так вырасти… — шепчет он, проводя рукой по губам и подбородку.
Мне кажется, его глаза блестят чуть сильнее. Он что… собирается плакать? — Еще недавно ты
пряталась за моей спиной, когда старушка Роуз кричала из-за того, что кто-то поставил
велосипед не туда, — он тихо усмехается, но в этом смехе больше нежности, чем иронии. — А
сейчас стоишь передо мной и требуешь
