какая-то женщина.
– Женщина? – недоуменно переспросила я, размышляя, кто бы это мог быть.
– Угу, – дед Вася снова смотрел на дорогу, – сердитая какая-то. Я там записал имя-отчество. Возле телефона на тумбочке.
– А чего хотела? – я высунулась между сиденьями.
– Не знаю, – он пожал плечами, – просто тебя спрашивала.
– Ладно.
Мы проехали площадь Якуба Коласа и свернули направо на Академическую и потом к нашему дому.
Остановились во дворе. Дед выскочил первым, обежал машину и открыл бабушке дверцу.
Она вышла, улыбаясь:
– Вась, ну ты сегодня… – и не нашлась, что ответить.
– Я не только сегодня, я – всегда, – он чуть приобнял бабушку, – мне просто нравится, когда ты улыбаешься, Анюта, – я не знаю, что там случилось, в Варшаве, да и не мое это дело, просто ты знай, что здесь есть люди, которые…
Бабушка не дала ему договорить, а просто легко приобняла в ответ:
– Спасибо, Вася. Я знаю.
– Вот и отлично! – он чуть отстранился. – Ну что, давайте провожу вас до квартиры.
– Брось, – бабушка отмахнулась, увидев, как дед достает из багажника ее тяжелый чемодан, – тебе тоже не стоит таскать. У тебя же…
– А, – он отмахнулся и подхватил ее чемодан, – мужик я или кто?
Дома было чисто, уютно и немного нежило, хотя мы уехали всего-то пять дней назад.
Было странно возвращаться – дом остался прежним, с теми же занавесками и политыми дедом цветами, а мы с бабушкой как будто бы поменялись. Или просто много всего произошло – и у нее, и у меня?
– Будем спать ложиться? – то ли спросила, то ли просто сказала она. – Что-то я устала.
– Ага, – я бросила сумку в свою комнату, посмотрела на нее, уставшую, – ты как?
– Уже лучше, – вздохнула бабушка, – и откуда Вася узнал, когда мы прилетаем? Ты ему не говорила?
– Нет, – честно ответила я, – понятия не имею.
– Он умеет удивлять, – в ее голосе чувствовалась нежность.
– Дед у нас вообще классный! – я ей подмигнула. – Может… ну, ты его не то чтобы совсем не любишь?
– Может, – отозвалась она, и, сняв обувь, направилась в ванную, – я быстро в душ и в кровать. Завтра на работу. Это у тебя каникулы.
– Ох, точно, – вспомнила я, – тогда ложись скорее.
На самом деле было еще не поздно – я посмотрела на бабулин будильник – девять с копейками. Услышала, как в ванной загрохотала вода, зашла на кухню, подтянула гирьку ходиков, которая почти уткнулась в пол в наше отсутствие, поставила чайник и вспомнила – дед записал возле тумбочки, что звонила какая-то женщина.
Так и есть – убористым дедовым почерком было написано: «Звонила Елена Гавриловна, расстроилась, что тебя не застала». Темкина мама? Интересно…
Наверняка просто пришло от Темки письмо, давно он что-то не писал, и она хотела поделиться. Но почему дед решил, что сердитая? Перезванивать было некуда – у Путягиных телефона не было.
Я спустилась на несколько пролетов и открыла почтовый ящик – может, и мне пришло письмо. Но нет, я забрала пару «Комсомолок» и журнал «Работница», который выписывала бабушка. Писем не было.
«Ладно, зайду завтра вечером к ним».
Глава 20
1982 Анна
Капли стекают по лицу, я трогаю виски, скулы, кожа совсем другая – я постарела. Так быстро. Так незаметно. И он постарел.
Стою, уткнувшись лбом в холодный кафель, и струи воды льются мимо, мимо… Смахиваю кроткие брызги с бровей, с ресниц.
Словно во сне вспоминаю тот костер в полесском лесу, где мы оба молодые, бесстрашные и влюбленные дураки. И я уже ношу под сердцем его дочку. Он в нелепых коротких штанах и шинели с чужого плеча. Такой невозможно красивый, что глаз не отвести, не насмотреться. И мы собираемся уплыть в дальнюю страну за тридевять земель, оставить наши родины, наших близких только затем, чтобы быть вместе. Жжем сырые поленья и улыбаемся друг другу, согретые золотистым светом от костра.
Если бы он утонул тогда на болоте или если бы я его застрелила еще раньше, ведь я целилась хорошо и не попала только потому, что спешила, – ничего бы этого не было.
Осколки, осколки, осколки… такие острые. От них – больно.
Я говорила с ним… как же я много и долго говорила с ним потом, после того как дед Мирон сказал, что его застрелили. Мысленно угадывала слова, которые бы он точно сказал нашей только родившейся девочке. Желала нам с ней «доброй ночи» его голосом. Обнимала себя руками и шептала: «Держись, я с тобой!» – после первого убитого мной немецкого солдата. И представляла – его. Всегда – его.
И когда ложилась в кровать с Васей, представляла, что это его руки обнимают меня, его губы целуют.
Почему мертвые всегда лучше тех, кто рядом? Всегда живее?
Я прожила все свое время с его незримым фантомом, призраком, которого любила больше всех живых.
Вася очень старался быть со мной, но не смог. Не смог быть третьим. Потому что третий – всегда лишний.
Вода все льется и льется. И кажется, вместе с ней утекают последние капли чувств к этому большому никчемному человеку, которого я встретила в Варшаве, – расколотому напополам виной и стыдом. Он оказался совершенно не похож на того призрака, которого я любила все эти годы. Только сейчас, когда я воочию увидела его живым, он наконец потерял свой воздушный, бесплотный облик, живущий во мне столько лет.
Может быть поэтому я не стала ему писать и встречаться, еще тогда, почти двадцать лет назад, когда узнала, что он жив, а вовсе не потому, что он был женат? Любовь к фантому – большая и легкая, даже если болеешь ею, потому что можешь вылепить ее такой, какой тебе нравится. С мертвыми просто, их можно сделать идеальными. С живыми сложно.
Анджей-Анджей… какой же ты оказался пустышкой. Зачем ты вообще меня позвал? Ты так и не вырос. Не вызрел. Маленький мальчик, отчаянно жаждущий прощения. И первые два дня были просто красивой декорацией – ничего не значащей и пустой.
Я инстинктивно обняла себя за плечи, пытаясь согреть, и по давней привычке представила, что это его руки обнимают меня, и тут же их отдернула. Нет. Не хочу. Больше – не хочу. Пусть мои руки обнимают меня, не его. И снова положила ладони себе на плечи – у меня есть я. А его у меня больше нет. И не было никогда.
И стало чуть теплее, хотя пустота внутри еще зияла обугленными краями. Все-таки нельзя создавать из других людей
