давай-ка выпьем по чуть-чуть за здоровье нового человечка и ее мамы.
Я улыбнулась:
– Да, новый человечек. Интересно, как она выглядит? На кого похожа?
– Мне тоже ужасно интересно, – бабушка достала маленькие рюмочки и разлила в них розоватую настойку, – маленькая торопыга – июньская, летняя. Ну, давай, пусть у этой девочки в жизни будет хороший светлый и длинный путь. И пусть ее мамочка поскорее поправляется.
– За них обеих! – мы чокнулись.
Я залпом выпила настойку – тепло прокатилось по горлу и улеглось уютным клубком в животе.
– Слушай, а папа не сказал, как назвали, – я достала из шкафчика сушки, – будешь?
– Угу, – кивнула бабушка, наливая еще по рюмочке, – что-то уже и есть расхотелось. А тебе? Сушки будут в самый раз. Может, поставишь чайник?
Я налила воды, чиркнула спичкой – чайник плоским дном встал на свое место. Маленькой мне всегда казалось, что если на плите стоит чайник, а под ним расползаются голубоватые лепестки, то все будет хорошо, значит, жизнь продолжается – и снова запахнет вкусной заваркой, лимоном, и мама с папой сядут пить чай. А мне можно будет забраться к папе на колени, отхлебывать свое теплое молоко и слушать, как они разговаривают. У папы на коленях всегда было хорошо – безопасно и правильно. Многие дети терпеть не могли теплое молоко. А я всегда любила. До сих пор люблю.
Скоро на папиных коленях будет сидеть другая девочка. И так же пить молоко. И слушать, как они разговаривают… мне вдруг стало грустно. Кажется, я совсем выросла.
Несмотря на то, что я уже училась в институте, только сейчас до меня дошло, что я совсем не ребенок. Больше не ребенок. Может быть, именно для этого понимания у меня должна была появиться маленькая сестра?
И приезд Темы, и Вацлав – вдруг стали неважными, хотелось одного – увидеть быстрее маму. И понять, что она поправится и все будет хорошо. Это странное «состояние средней тяжести» не давало мне покоя. Завтра с утра поеду за билетом.
Поезд медленно подкатывал к платформе, я искала глазами коренастую фигуру отца.
Вчера он позвонил ближе к вечеру и сказал, что маму завтра (а значит сегодня), если все будет хорошо, переведут из реанимации в обычную палату. А с малышкой все в порядке, ест за троих и растет на глазах, даже кувез не нужен.
– Пап! – я замахала ему рукой, стуча в закрытое окно.
– Девушка! – одернула меня пожилая полноватая проводница. – Ну что вы!
– Извините, – смутилась я.
Поезд наконец остановился, и сонные пассажиры, прихватив тюки и чемоданы, готовились к выходу.
Проводница оглядела всех, как цыплят, тяжко вздохнула, вышла первой, протерла ручки холодных перил и встала рядом.
Отец подошел к вагону, увидел меня, улыбнулся:
– Сейчас-сейчас, – он сначала подал руку женщине впереди меня, а уж потом подхватил мою сумку, – ого, тяжелая! Ты, никак, там камни везешь?
– Книги, – я улыбнулась и обвила его шею руками, – привет, пап, как же я соскучилась!
– Я тоже! – он чмокнул меня в щеку.
Я его оглядела – помятый, небритый, синяки под глазами. И, кажется, волос на голове стало меньше. Он выглядел явно уставшим. В брюках, на которых почти разошлись стрелки, но в свежей рубашке и летнем светло-сером пиджаке.
– Как мама? – тут же спросила я.
– Еще сегодня не был, – он пожал плечами, – рано. Пойдем вместе, в часы посещения?
– Конечно! – тут же отозвалась я.
Большая сумка перекочевала на его сильное плечо, и у меня осталась только маленькая.
– Если маму перевели, то в часы посещения – пустят.
– Ох, пусть бы перевели, – я обернулась к нему, – пап… как ты сам-то? Вот, теперь у тебя еще одна дочка.
– Слушай, сам не верю. Я ее и не видел еще, может, сегодня получится полюбоваться. Мама мне уже кучу записок написала, – он достал из кармана, – вот.
Мы шли к его машине, стоящей на стоянке около вокзала. Я взяла из его рук одну небольшую бумажку:
«А. Лаврову. Все хорошо, не волнуйся, капельницу поставят. Малышка в порядке. На тебя похожа. Твоя Люся».
Еще одна записка, вероятно, написанная еще раньше и сразу после родов пляшущим нетвердым почерком:
«Лаврову. У нас девочка. Люблю тебя. Твоя Люся».
Дальше я читать не стала – было как-то неловко. Слишком личное.
Московское утро пахло совсем по-другому. С примесью поездного запаха – машинного масла, рельсов и вокзальной суеты. Где-то торговали жареными семечками, я втянула носом вкусный запах, и мне страшно захотелось:
– Пап, тут где-то семечки продают, может, купим?
– А? – кажется, он был занят своими мыслями. – Да, давай.
И точно – как только мы свернули за угол, тут же увидели трех тетушек, стоящих рядком, холщовые мешки с семечками лежали на скамейке перед ними.
– Почем? – мы с отцом подошли ближе.
– А как всегда, – заворковала седовласая торговка с накрашенными губами, – 10 – большой, 5 – маленький.
Мы пощелкали парочку у одной, другой и третьей и выбрали плотные пузатые семечки у тихой неприметной женщины. Папе она насыпала в карман маленький стаканчик за 5 копеек, а мне в газетный кулек большой – за 10.
– Ну что, твоя душенька довольна? – поддел меня локтем отец, когда мы отошли от торговок.
Эту фразу он говорил мне в детстве часто, и моя «душенька» чаще всего была действительно довольна.
– Угу, – я кивнула.
Постарел папа. Только сейчас я заметила, что виски у него почти все седые, возле глаз морщины, и под небритым подбородком на шее складка. И рубашка на нем сидит слишком плотно – располнел.
Они жили на Речном вокзале, среди новостроек, папе дали хорошую двухкомнатную квартиру на седьмом этаже панельного дома новой планировки. У них была большая кухня, довольно просторный коридор, гостиная, в которой обычно я спала, когда приезжала, и их маленькая спальня.
Когда мы поднялись на лифте к ним домой, оказалось, что произошла перестановка – большая гостиная превратилась в спальню-детскую, где на полу лежали разобранные части детской кроватки, на кухне приткнулся крошечный раскладной диванчик, больше похожий на удлиненное кресло, ну и в их прежней спальне пока стоял только диван, который раньше жил в гостиной. Всюду валялись какие-то вещи, коробки, стопки книг и газеты.
– Ты пока тут поспишь, – он указал на диван, – ладно?
– Конечно! – лучше диван в маленькой комнате, чем кресло на кухне.
– Не успели ничего, – пояснил папа, – мы же думали, что наша барышня появится на свет ближе к началу августа.
Я оглядела комнаты:
– Пап, давай я буду что-нибудь помогать? Ты еще, наверное, и работаешь?
– Взял отпуск за
