свой счет на неделю. Но больше недели точно не дадут, план горит, – он тоже оглянулся на бардак, – в общем, надо все убрать, вещи разложить в шкаф, ну и еды какой-нибудь приготовить, а я кроватку пока дособираю.
Мы пошли к маме ближе к вечеру, как и собирались, днем папа позвонил в роддом и узнал, перевели ли ее в отделение, – оказалось, да, перевели. Мы прихватили всяких вкусностей и отправились в разрешенные часы посещения.
Мама – бледная, слабая, но улыбающаяся, еще не вставала и была ужасно мне рада. Мы обнялись, расцеловались.
Помимо мамы, в палате лежали еще три роженицы, поэтому мы сели близко к кровати и разговаривали шепотом.
Она рассказывала, как малышка энергично сосет грудь и как она давным-давно позабыла это странное ощущение. И что теперь ей кажется, что со мной такого не было вообще, хотя она меня кормила едва ли не до года.
– Погодите, – мама посмотрела на простенькие настенные часы, – скоро время кормления, принесут – увидите.
И точно – минут через десять в дверях появилась большая тетка в халате и белой косынке, перед собой она на тележке катила младенцев. Они лежали аккуратными столбиками в ряд. И один истошно кричал, остальные – спали.
Посмотрев на бирочку рядом с кроватью, тетка выдала маме молчащий столбик:
– Лаврова?
– Да-да, – мама кивнула.
– И давай, поднимайся, – назидательно сказала тетка, оглядывая нас недобро, – нечего залеживаться, хуже будет, расхаживаться надо.
– Хорошо, – послушно ответила мама, принимая на руки дочку.
– Ну, вот какие мы красивые, – она чуть отодвинула пеленку, наезжающую малышке на лоб и щеки.
– Господи… – папа стоял, приложив руки к груди, – такая красавица.
У него на глазах показались слезы, он шагнул вперед, не замечая, как отстраняет меня:
– Люся, Люсенька, у нас де-воч-ка, доченька, – он приблизился к малышке, которая, почувствовав запах молока, заерзала, выворачиваясь из пеленок. Ее личико мгновенно побагровело.
– Тише-тише, маленькая, тише, – заворковал отец, глядя на маму, – ее кормить нужно, да?
– Да, – мама лучезарно улыбалась, водя по губкам девочки мизинцем, который та тут же попыталась ухватить, – смешная, да?
Мне вдруг стало холодно. Они словно забыли обо мне и смотрели только друг на друга и на новорожденную. Будто бы мне в их семье места не осталось.
Девочка снова закряхтела, посасывая мамин мизинец – слабая замена соску с молоком.
– Ладно, я пойду, – папа шагнул назад и остановился, случайно коснувшись меня рукой, посмотрел на меня, несколько удивленно, смутился и поправился: – Мы пойдем. И завтра придем обязательно. Что тебе принести?
– Ничего не надо, – мама смотрела на соседок по палате, которые стеснялись кормить грудью своих детей при мужчине, и заторопила нас: – Идите, идите…
– Пока, мам, – я подошла к ней и коротко поцеловала, – если хочешь, я у вас останусь ненадолго и помогу тебе с малышкой.
– Это было бы здорово, заинька, – она чмокнула меня в щеку, – ну, до завтра.
Почему младенцы такие уродливые? И почему все говорят, что они красивые? Сморщенное красное лицо, широченный нос, узкие щелочки глаз – что в этом может быть прекрасного?
И папа… мой сильный, большой папа, серьезный инженер и даже начальник, чуть не плакал, глядя на такую «красоту». Неужели я была такой же?
Маму с малышкой выписали через три дня, а вернулась я домой в Минск еще через полтора месяца – в середине августа. Девочку назвали Полей. И мы все привыкали к новому семейному имени. Полина Алексеевна Лаврова – звучало вполне себе.
В эти полтора месяца я была не старшей сестрой и уж тем более не дочерью своей мамы, а боевой единицей, ухаживающей за ребенком.
Через пару недель Поля перестала напоминать крошечного сморщенного старичка и стала вполне симпатичным младенцем, действительно очень похожим на отца – тот же разрез глаз, тот же каштановый пушок на голове и даже контур подбородка – отцовский. Он малышку обожал, и как только приходил домой, тут же кидался к ней: «Где моя сладкая девочка?» и, глядя на меня, спрашивал: «Как себя сегодня вела моя ненаглядная доченька? Никто ее не обижал?» Один раз я ему робко сказала, что, вообще-то, я его доченька тоже. На что он закатил глаза и ответил: «Разумеется!»
Мне хотелось домой, я смертельно устала. Мама поправлялась медленно, папа пропадал на работе допоздна, а я была молодая и здоровая, поэтому основная нагрузка по уходу за ребенком лежала на мне. Я ее докармливала из бутылочки, ходила гулять, пока мама днем отсыпалась и занималась стиркой и уборкой. Мама ее кормила и готовила на всех еду. По ночам мы с ней дежурили, спя бок о бок в гостиной. Папа оккупировал диван в их прошлой маленькой спальне – ему нужно было ходить на работу, а значит, быть хотя бы относительно бодрым и свежим.
Через пару недель дни стали совершенно одинаковыми, и я не различала, понедельник сегодня или четверг.
Тетушки, которые сидели в парках на скамейках, часто говорили мне: «Какая молодая мама!», и когда я отвечала: «Я сестра!», тут же рассыпались в комплиментах: «Какая умничка! Мамина помощница!» Я вяло улыбалась, кивала и стремилась укатить с коляской побыстрее. Мне не хотелось быть ни «умничкой», ни «помощницей», а домой. К своей бабушке, которая, кажется, только одна спрашивала меня в редких коротких телефонных разговорах: «Как ты, милая?» Для нее я по-прежнему была внучкой.
В середине августа, когда отец сажал меня на поезд, идущий в Минск, лил проливной осенний дождь. На общесемейном собрании было решено дать мне немного отдохнуть перед вторым курсом института. Холод пробирал до костей. Я не надела предложенную мамой осеннюю куртку, предпочитая уезжать в том же, в чем и приехала в конце июня – в летнем платье, правда, натянула поверх кофту.
Папа перетаптывался с ноги на ногу, держа над нами зонт:
– Ну и дубак!
– И не говори, – на самом деле я замерзла невероятно, но из какого-то глупого упрямства храбрилась и делала вид, что мне не холодно.
– Ой, просто не могу, – он сдернул с плеч свою куртку и накинул на меня, – ну как маленькая, право слово!
– Да ладно, – смутилась я, – просто не хочу с собой лишние вещи тащить.
– В поезде еще точно не топят и будет холодно, – он посмотрел в сторону уходящих вдаль рельсов, – пора бы уже ему появиться.
Я посмотрела на часы:
– Скоро.
В папиной куртке стало теплее, но мне было жалко на него смотреть – он начинал подрагивать в одной рубашечке.
– Пап, иди в машину, не волнуйся, сяду я в
