поезд, не Полина же я в самом деле!
Он оглядел меня с ног до головы:
– Да, не Полина. Совсем ты взрослая у меня стала, Ксюшка, – он переложил зонт в другую руку и погладил меня по плечу, – нагрузили мы тебя хлопотами в этот месяц будь здоров.
Слезы защекотали в горле, мне было ужасно приятно, что он наконец это заметил.
– Эх-эх, – продолжил он, – даже толком не поговорили с тобой – как ты живешь там без нас? Ты уж не обижайся, ладно? Малышка вот…
Я крепко его обняла, стараясь не заплакать:
– Ну что ты, пап, мы же семья как-никак.
Он обнимал меня холодными руками:
– Спасибо, Ксюшка, без тебя мы бы точно не справились. Я на работе целыми днями, будь она неладна, а маме одной пока трудно.
– Скоро бабушка приедет, поможет, а там и Поля немножко подрастет.
– Ну да.
Поезд загудел, издалека оповещая всех о своем прибытии. Промокшие пассажиры засуетились, подходя к дверям вагонов.
– Замерз ты совсем, – я скинула куртку.
– Брось, я сейчас в машине печку включу, а ты возьми с собой в поезд, пригодится, – он поправил тяжелую сумку на плече, – пойдем.
Проводницы старались быстро проверить документы и впустить замерзших и мокрых людей в теплые вагоны.
Дождь, отскакивая от асфальта, брызгал нам на ноги.
– Пап, я люблю тебя, – я снова обняла его, – я после зимней сессии приеду.
– Обязательно! – он прижался ко мне влажной щекой. – И я тебя, дочь! Учись хорошо и не болей!
– Ладно, – я выскользнула из-под его зонта и подошла к вагону, – малышку в носик поцелуй.
– Она по тебе будет скучать, – папа махал рукой.
– Проходите, девушка, – строго сказала молоденькая проводница.
– Да-да, не задерживайте, – тут же подхватил дядька, стоящий за мной.
Я взялась за мокрую холодную железную ручку, папа поставил в вагон сумку, я зашла внутрь, обернулась и снова помахала ему рукой:
– Я тоже буду скучать. По всем вам.
Дядька, идущий за мной, многозначительно кашлянул, и я прошла дальше.
Папа оказался прав – в поезде было по-осеннему промозгло и холодно. И его куртка, хоть и сырая, все равно пригодилась. Одеяла и подушки тоже были отсыревшими, и согреться в них не было никакой возможности, несмотря на то, что я выпила пару стаканов горячего сладкого чая. Дорога домой оказалась неприветливой и долгой.
В Минске дождя не было. Дед Вася встретил меня на вокзале, быстро отвез домой и вернулся на работу. Дома не было никого. Бабушка была на работе тоже. Я позвонила ей в архив и сказала, что вернулась.
Болела голова, было как-то вяло и сонно. Недолго думая, я быстро приняла душ и легла в кровать. Есть не хотелось. Кажется, как только моя голова коснулась подушки, я мгновенно уснула. А разбудила меня уже бабушка, пришедшая с работы.
– Бабуль, сколько времени? – я шевелила пересохшими губами.
– Седьмой час, – она смотрела на меня встревоженно. – Ксюш, кажется, ты горячая, – она потрогала меня по щекам, положила руку на лоб, – болит что-нибудь?
– Гм… – голова была туманная, – можно мне воды? – ужасно хотелось пить.
А сглотнула и почувствовала, что во рту язык будто деревянный и внутри горла что-то опухло. Но почему-то не болело, а скорее мешало.
Бабушка принесла из кухни грибной воды и градусник:
– Давай температуру померяем.
– Все нормально, – я моргала, пытаясь сфокусироваться, – это я просто устала.
– Давай-давай, – настояла она.
Я послушно засунула термометр под мышку, легла на подушку и снова стала будто бы засыпать.
– Ксюш, Ксюша… – растолкала меня бабушка.
– А? – я открыла глаза, было неприятное ощущение, что в них насыпали горячего песка.
– У тебя высокая температура, – она держала в пальцах градусник. И когда успела его вытащить? – 39,1.
– Что? – мне вдруг стало холодно, я хотела укрыться. – Давай завтра, я замерзла.
– Это потому что ты горячая, – бабушка стащила с меня одеяло, – вставай.
Я вдруг рассердилась – зачем она так со мной? Я просто хочу спать, а она меня заставляет что-то делать.
– Бабуль… ну чт-то ты… – холод сковывал изнутри, он приторно разливался по телу, сгущая и замедляя кровь, заставляя меня дрожать.
– Сейчас… – она ушла, а я тут же опустилась на подушку и зарылась в одеяло. Хотелось спрятаться в какую-нибудь берлогу и скорее уснуть.
– Ксень, не спи! – сквозь дрему послышался ее резкий голос. – Садись, я тебя водкой оботру.
– Господи, да что ж такое! – я села. – Можно мне просто поспать?
Было ощущение, что в горле застряла еда и я никак не могу ее проглотить. Стало тяжелее дышать – будто бы воздух вдруг сгустился в густые комья и не вдохнуть, не проглотить.
– Вот тебе таблетки, – у бабушки на ладони лежало два белых кругляшка, – аспирин и анальгин, пей.
– Хорошо, – я с трудом проглотила, запивая водой.
Невзирая на протесты, бабушка стащила с меня одежду и, пока я тряслась от холода, все-таки обтерла меня водкой. Стало легче – в голове слегка прояснилось.
– Спасибо, бабуль, – я посмотрела на нее с благодарностью, – кажется, я заболеваю.
– Похоже, ты уже заболела, – она села рядом со мной на кровати, – я сейчас чаю с медом тебе сделаю – выпей. Что болит?
– Гм… горло, – я прислушалась к собственным ощущениям, – даже не болит, а знаешь… как будто распухло внутри.
– Эх-эх, – вздохнула она, – хоть бы не ангина.
– Тебе же ехать через три дня, – я вспомнила, что бабушка взяла отпуск и должна была ехать в Москву, сменяя меня на помощь маме, – так что мне нужно быстрее поправиться.
– Это точно, – она потрогала меня по лбу, – все равно есть, – давай-ка еще измерим.
Я послушно сунула градусник под мышку.
– Чай, – бабушка встала и ушла на кухню.
Не дождавшись ее, я уснула – мне снилось, будто плыву я в крохотной серебристой лодочке по реке – впереди закатное солнце, река от него становится розово-золотой и жаркой, жаркой, жаркой… Солнце не переваливает за горизонт, а увеличивается, заполняя собою все небо, и я плыву в этой маленькой лодке без весел, прямо в горячее светило…
– Ксюш, Ксюшенька… – приходит голос издалека, – девочка моя, Ксюшка…
Резкий гадкий запах бьет в нос – что это? Нашатырь?
– М-м-м-м?
– Вставай, давай собираться, – голос исходит из самого солнца.
Кажется, я сажусь в кровати, и желто-багровое светило откатывается обратно в сон – вокруг остается только моя комната и за окном – ночь.
Бабушка смотрит на меня – в ее глазах страх.
– Ч-что? – я пытаюсь говорить, но не получается, горло сдавливает болью, и слюна течет изо рта на шею.
– Может быть, носилки? – спрашивает чей-то мужской голос.
Я моргаю,
