у меня тогда было к этому высокому темноволосому поляку с длинным еврейским носом. Он умел меня рассмешить. С ним я легла в постель и от него родила дочь. Если бы я знала тогда, если бы только знала…
Эх, Анджей… Я прощаю тебя. Прощаю… не для тебя – для себя, для той девочки, которая в далеком сорок втором таскала на чердак юные березовые веточки с цветущими сережками, чтобы ты мог потрогать весну руками.
Я развернулась и пошла к дому, враз почувствовав усталость.
А утром, едва проснувшись, позвонила на работу и взяла отгул – нужно было попасть в больницу к внучке, привезти ей вещи, которые впопыхах забыли вчера собрать, да просто проведать.
Сидя у телефона, я чиркала карандашом в блокноте бессмысленные закорючки.
– Алло? Добрый день, будьте добры, Смолича Василия Ивановича, да-да, конечно, – я звонила Васе на работу.
– Привет, – послышался его теплый голос, – вот так неожиданность. Что-то случилось?
– Ксюшка в больнице, – начала я без предисловий, – вернулась вчера из Москвы вся простывшая, и ночью резко стало хуже, пришлось «Скорую» вызывать. Врачи сказали – ангина, забрали в инфекционку.
– Так… так… – он размышлял, – гм… я могу приехать через час. Инфекционка – это которая на Кропоткина?
– Да, Вась…
– Ты дома? – перебил он.
– Да, взяла отгул на сегодня, – я все рисовала в блокноте закорючки, – послушай, тебе не обязательно сейчас срываться, да и, может, тебя не отпустят.
– Я же не крепостной! – он чуть усмехнулся. – Объясню Михалычу, не дурак же он совсем.
– Погоди, я могу сейчас сама съездить, а потом вечером…
– Брось, – тут же сказал он, – я на машине, и за тобой заеду, нечего тебе в автобусах трястись, такси ведь все равно не возьмешь. Да и ночь наверняка не спала, так что собирай для Ксюшки вещи, я скоро буду.
Он положил трубку.
Приедет. Конечно, приедет, это же Вася. Я посмотрела в блокнот и удивилась – сами собой мои пальцы написали имя, выводя и подрисовывая каждую буковку. Василий. Хотя писала я почему-то по-немецки. Wassili.
Кровь вдруг странно прилила к щекам. Ерунда какая-то, бессмыслица.
Я встала, вырвала из блокнота листок, выбросила в мусор и пошла собирать внучке вещи. В магазин мы заедем по дороге – кефир, лимонад, если ей можно, хотя какой лимонад при больном горле.
Он приехал, как и говорил – через час с хвостиком, я и не сомневалась. Не было такого, чтобы Вася сказал и не сделал, не припомню за всю нашу жизнь. Мог ошибиться, сделать плохо, а если уж не сделать, то по не зависящим от него причинам, отчего всегда сильно расстраивался.
Дзынькнул дверной звонок. Перед глазами почему-то всплыло его имя на немецком, как я его написала недавно на маленьком блокнотном листочке.
– Ну что? Как дела? – он стоял в дверях.
– Х-хорошо, – я кашлянула.
– Зайду? – он глянул в глубь квартиры, потом посмотрел на меня. – Ты сама-то не простыла?
Я посторонилась, пропуская его:
– Да нет, это я так, мы торопимся?
– Я уже нет, – он улыбнулся одними ямочками, – Михалыч меня на весь день отпустил, если надо, но я так понял, ты хочешь попасть в больницу как можно раньше.
– А, – я махнула рукой, проходя в кухню, – хорошо, что я туда позвонила (а я действительно звонила узнать, где Ксеня лежит), приемные часы с одиннадцати до часу, так что раньше нас все равно не пустят, да и то… инфекционка же. В регистратуре сказали, что если врач разрешит, то пустят ненадолго. В общем – неизвестно, но вещи передадут в любом случае.
На часах было без десяти десять.
– Понятно, – Вася вернулся в прихожую и снял куртку, – слушай, а можно я обнаглею и попрошу у тебя чаю? А то я дома не успел.
Я мысленно улыбнулась – каким был, таким и остался, когда мы с ним жили, он так же мог убежать утром на работу, забыв позавтракать.
Я улыбнулась:
– Садись, я тебя покормлю. Ты совсем не завтракал?
– Выпил чаю с бутербродом, – он торопливо отвел глаза, делая вид, что разглядывает что-то за окном, – смотри, как тополя-то вытянулись!
И я тут же захохотала. Ну правда – умора просто.
– Что? – он посмотрел исподлобья, как мальчишка. Краска постепенно заливала его лицо и уши.
– Вась… – я хохотала и не могла остановиться, видя, как он беспомощно озирается по сторонам.
Тикали ходики. Их нам подарила на свадьбу моя мама. Я помню, как тогда она сказала: «Пусть эти часы хранят ваше счастливое время».
Они и хранили. Пока я не узнала, что Анджей – жив. Ах, дед, дед, хоть бы ты мне этого не говорил никогда. Твоей первой непоправимой ошибкой было сказать мне, что он погиб, а второй – что он выжил.
– Ты чего смеешься? – Вася делал притворно-сердитый вид. – Что такого?
Глаза у него остались все такими же голубыми. Ясными, как полесское небо.
– Потому что врать ты так и не научился, ведь не завтракал же ты совсем, – я встала из-за стола, – гренки с вареньем или омлет с колбасой?
Он задумался:
– Эх… знаешь ты меня как облупленного. Омлет.
Пока мы ехали в машине, то и дело смеялись. Честно говоря, мне было даже неловко, потому что едем вроде по серьезному делу – к внучке в больницу, а хохочем, как подростки, из-за всякой ерунды. И я то и дело пыталась себя урезонить: «Слушай, ты же взрослая женщина, бабка уже, ну хва-тит!»
Это было очень неожиданно. И не вовремя. И тепло.
Воронка с обугленными краями, которая осталась после Варшавы, затянулась, и долго на ее месте зияла прозрачная пустота. И вот сейчас, кажется, эта пустота начала заполняться. Мгновениями, бликами… удивленным взглядом васильковых глаз, смехом, смущенной улыбкой, напускной серьезностью.
Как так?
Когда мы доехали до больницы, он вышел первый, обошел машину и открыл мне дверь. Он всегда так делал. Но заметила я это только сейчас.
К внучке нас пустили. За небольшую дополнительную оплату в виде польской шоколадки, сунутой медсестричке в карман.
Отдельный бокс – с небольшим предбанником, в котором на нас надели марлевые маски и белые халаты.
Сама палата выглядела мрачновато – стены снизу до половины крашенные синей краской, дальше – побелка и узкая лампа холодного света растянулась на потолке. Не жарко. Койка с панцирной сеткой, шаткая на один бок деревянная тумбочка и две табуретки и почему-то маленькая детская кроватка, стоящая вверх дном в углу – вот и все убранство.
Комок подушки, рванный с одного угла пододеяльник и вдетое в него
