работу. Я на все согласен, лишь бы дома не сидеть колченогим пнем. Вот посмотрел на тебя, и… ладно.
Тишина вокруг нас сгустилась чернотой безысходности.
Он наклонился, медленно подбирая костыли.
– Знаешь что, хватит! – рассердилась я.
– В смысле? – не понял он.
– В прямом! Хва-тит! – горло враз перестало болеть, и слова вылетали шрапнельной дробью. – И не надо ничего за меня решать. И ни в какую деревню ты не поедешь. Что тебе там делать, историку?
– Да какой я… – он закатил глаза.
– Слушай, мне все равно, – отмахнулась я, – хватит уже из себя делать немощного инвалида!
Артем рассерженно посмотрел на пустую штанину:
– Тебе не кажется, что я – это он и есть – немощный инвалид! Смотри! – он указал на валяющиеся костыли. – Или ты не заметила?!
– Это не заметить трудно, – хмыкнула я в ответ, – я не слепая! Тебе одного раза мало?
– Что? – не понял он.
– Один раз ты чуть не сломал уже свою жизнь, может, хватит? Может, пора исправлять? Я знаю, бабушка обещала похлопотать насчет протеза, только без толку все, если ты решил похоронить себя в какой-то дремучей деревне. Давай-давай, будешь там про тамплиеров коровам рассказывать, пастух!
Тишина откатилась в углы палаты, прячась от искр нашего гнева.
– Знаешь что… – прикрикнул Артем, и в его глазах мелькнули слезы, – да что ты знаешь вообще? Ни-че-го…
– Ну так что теперь? – горло заболело с новой силой, и я перестала кричать, переходя на странное сипение. – Те-перь-то что? Всю оставшуюся жизнь сидеть и жалеть себя? Если ты стремишься спустить свою жизнь в унитаз, то у тебя, надо сказать, отлично получается! А я-то, дура, думала, что, может быть, мы с тобой сможем… – я запнулась, – в общем, я уже не глупая школьница, да что теперь говорить…
Он изменился в лице и снова стал похож на того Темку, которого я знала:
– Погоди, ты правда думала, что я… что мы… что, может быть, мы с тобой? И тебя не пугает, что я безногий?
– А что тут страшного? – я намеренно посмотрела на его один ботинок. – Вторая-то нога у тебя есть? И костыли. И мозги никто не отменял. И в институт ты сможешь восстановиться. Что тут такого?
– Ты чокнутая! – Тема смотрел на меня во все глаза. – За это я в тебя в школе и влюбился.
– Вот уж отличный комплимент! – я улыбалась, чувствуя невероятную усталость внутри.
Гнев улегся, и тишина вернулась, разливаясь слоистым теплым туманом, сохраняя что-то едва родившееся и хрупкое – как чье-то ожившее сердце. Мы молчали.
– На самом деле я не хочу в деревню, – он наконец мотнул головой, – совсем не хочу.
– Не нужно тебе туда ехать, – отозвалась я. – Мы… могли бы попробовать… – я не знала, как сказать дальше.
– Ксюш, – Тема смотрел чуть исподлобья, – мне жалость не нужна, слышишь?
Я хмыкнула:
– А что, я очень похожа на того, кто тебя жалеет?
Он посмотрел на меня внимательно:
– Гм… нет, кажется, нет.
– Я не могу тебе сейчас клясться в вечной любви, – серьезно сказала я, – я просто думаю, что мы могли бы попробовать, если бы захотели… Просто попробовать.
– Ты хочешь? – он не мигая смотрел мне в глаза.
– Да, – я сказала абсолютно честно, – а ты?
– Хочу, – он чуть улыбнулся, – и боюсь.
– Одно другому не мешает, – я пожала плечами, чуть сползая под одеяло.
Тема положил мне руку на плечо:
– Ты удивительная, Ксюшка, просто удивительная!
– Да ладно, – я смутилась, чувствуя, что устала, – я хочу дать нам шанс. Ведь может же получиться.
– Я очень постараюсь, обещаю, – пылко сказал он.
– И ни в какую деревню не поедешь, да?
– Не поеду, – он усмехнулся, все больше становясь похожим на того «школьного» Тему, – я вижу, вижу, что ты устала… Но ты это… ты всерьез про нас с тобой или так, просто чтобы я глупостей не натворил?
Я подумала и сказала честно:
– Наверное, и то и другое. Хватит с тебя уже глупостей.
– Поверить не могу…
– Придется, – слабо улыбнулась я.
Тема окинул меня взглядом:
– Я… приду еще тебя навестить, ладно? Ты это… отдыхай, набирайся сил. И выздоравливай скорее.
– Ладно, – я выпростала из-под одеяла руку и протянула ему, – принеси мне какую-нибудь книжку интересную, а то я дома все уже перечитала.
– Принесу, – он коротко кивнул, наклонился и приложил мою руку к своей груди – так же, как я это сделала полчаса назад, – слышишь? Стучит.
Я слышала:
– Стучит.
Валики костылей легли ему под мышки:
– Я ягод тебе еще принесу и письмо тебе напишу. Просто так. Про тамплиеров. Надо же историю вспоминать.
– Давай-давай, рыцарь, – одними губами прошептала я, – пока.
Артем вытянулся и бодро заковылял к выходу, обернулся:
– Пока.
Аккуратно открыл чуть поскрипывающую дверь и вышел из палаты.
А тишина осталась. И стала абсолютной и темной – через пару минут я провалилась в сон.
Глава 23
Когда я снова открыла глаза, за окном вязким дождем тряслась холодная ночь, а рядом с тумбочкой стоял большой пакет – с книжками, теплыми носками, банкой чего-то жидкого, завернутого в старенький бабушкин пуховый платок, вероятно бульона, и запиской от бабушки и дед Васи:
«Обнимаем, любим, приедем завтра вечером. Выздоравливай скорее».
С краю, обернутые в газету, лежали шесть писем. От Вацлава. Вот же черт!
На тумбочке околевал больничный ужин, заботливо принесенный медсестрой Олей, состоящий из кирпичика рыбного суфле и вязкой картофельной жижи, застывшей в камень, предполагалось, что это пюре. Рядом с ним лежал маленький бумажный кулечек с таблетками для меня на вечер.
Есть совсем не хотелось, горло болело, и жар размазывался по телу сладким приторным конфитюром.
И как я смогла уснуть под этой лампой? – я покосилась на потолок, медленно вылезла из-под одеяла, всунулась в тапки и пошаркала в коридор – на сестринский пост.
– Ну что, спящая красавица, проснулась? – медсестра оторвала голову от больничного журнала, в который записывала назначения.
– Угу, – я кивнула, – горло очень болит и, кажется, температура.
– Ты иди, иди в палату, – Оля засуетилась, – я сейчас дежурного врача позову, пусть тебя посмотрит, вечерние таблетки выпила?
– Еще нет, – я покачала головой.
– Вот и отлично, не пей пока, может, врач что-то другое назначит. На вот, померяй температуру, – и сунула мне градусник в чехле.
Врач пришел через полчаса – молодой, угрюмый и сонный, при виде меня несколько повеселел, потом посмотрел на градусник и снова загрустил.
– Тридцать девять и два… И что у нас в больнице делает такая симпатичная барышня с такой чудовищно высокой температурой? – он достал стетоскоп, подышал на него,
