class="p1">– Договорились, – тепло сказала я, – спасибо тебе.
– Да ну, брось, – он неловко топтался, не зная, то ли обнять меня, то ли что…
– Увидимся вечером, – я шагнула к подъезду Путягиных.
– Ага, – он вернулся в машину, приспустил водительское стекло и помахал мне рукой, – пока.
В голову лезли всякие мысли, меня терзало странное смятение. И я себя уговаривала, мол, ничего такого, ну просто же… что уж, нельзя на бывшего мужа посмотреть?
Но это было больше, чем «смотреть», и мне самой себе в этом признаваться не хотелось.
«Ладно, ерунда все», – я выбросила из головы любые мысли и нажала звонок.
1982 Ксюша
Голова уже не такая тяжелая – я открыла глаза. Теперь я все время чувствовала себя уставшей, и хотелось спать.
Нужно было сказать бабушке, чтобы она Верке позвонила – успею ли выздороветь до института? Врач сказала, чтобы я рассчитывала недели на две в больнице – не меньше.
Что-то у них странное с дед Васей происходит. Ведут себя как школьники, только что за ручки не держатся – или мне показалось? Бабушка хихикает невпопад, а дед и рад, кажется. Или нет?
Я смотрю на лампу под потолком – почему они во всех больницах такие? С отвратительным белым светом, от этого света все становится нежилым и холодным – и койка, и одеяло, и старая тумбочка. Хорошо, бабушка одежду принесла – накидываю одеяло на плечи поверх теплого свитера. Почему в августе такой дубак?
Палатная дверь приотворилась, и в ней появилась темноволосая голова медсестры Оли, она многозначительно кивнула:
– Тут к тебе визитер.
Из-за ее плеча выросла фигура, и сердце неожиданно замерло, а потом сделало длинный жаркий скачок.
– Темка, – я просто смотрю, как он в белом халате, ковыляя на костылях и одной ноге, подходит к кровати.
Возле него тут же оказывается медсестра и ставит рядом стул:
– Присаживайтесь.
Он ей кивнул, сел, аккуратно поставил костыли, оперев их о тумбочку. Медсестра закрыла дверь палаты, и мы остались одни.
– Привет.
– Привет.
От него сильно пахнет табаком, хотя раньше он не курил.
Мы молчим, не зная, о чем говорить.
Когда я была в Москве, бабушка звонила и рассказывала, что Тема приехал. И приехал без ноги, я знала, что мы увидимся, но не предполагала, что так.
Смотрю на него и… странное ощущение – будто бы он, и будто бы совсем другой человек. Загоревший, с отросшими почти до плеч волосами, глаза не печальные, а просто какие-то внимательные, жесткие. И кажется, подбородок стал четче очерчен. Руки… желтоватые пальцы на правой руке – похоже, он много курит, очень короткие ногти с заусенцами, совсем не «школьные» – грубые, рабочие.
– Ты… как? – наконец, спросила я.
Он легко пожал плечами, кивнув на обрубок:
– Вернулся вот.
– Понятно.
Тишина заполнила пустоту палаты, расползаясь холодной паутиной между стен, обвивая уродливые деревяшки костылей.
Я старалась не смотреть ниже сиденья табурета, куда спускалась только одна его нога в брючине и ботинке. Вторая брючина была аккуратно подвернута и заканчивалась выше места, где у всех бывает колено. Господи…
Тишина звенела зыбким эхом, отголосками нашего детства, смешными первыми поцелуями, когда мы сидели теплым маем на скамейке, дышали друг другом, и голова шла кругом – впереди был школьный аттестат, последний звонок и новая, взрослая жизнь.
Я мгновенно отвела взгляд, но он заметил, сжал челюсти – на лице стали подергиваться скулы.
Потом он повернул голову к окну, передернул плечами.
Тишина, будто спелая вишня, налилась болью. Его – за себя, моей – за него.
Артем посмотрел на меня:
– А ты как заболеть-то умудрилась?
Я начала издалека:
– В общем, у меня сестра родилась, я ездила в Москву, маме помогать, обратно позавчера, вот… Сначала на перроне долго ждали, потом в поезде было холодно, в общем…
Мы будто бы стали говорить чуть более расслабленно.
– Ясно, дело нехитрое. Я тут тебе яблок принес и ягод, – Артем указал на пакет, – ягоды в банке – съешь, вкусные, смородина, родня из деревни передала, там красная и черная.
– Люблю смородину, – отозвалась я.
– Я помню.
Тишина дробилась мелкими осколками наших фраз, мы старались ими что-то вспомнить, что-то вернуть, но получалось – не очень. А точнее, не получалось совсем. Будто между нами вот здесь, сейчас в палате встала колокольней нефтяная вышка, где из-за глупости другого ему отрезало ногу.
Артем огляделся по сторонам:
– Да… долго тебе еще тут торчать?
Я тоже огляделась – за окном уже почти стемнело, и включен был только мерзкий верхний свет:
– Врачи говорят, недели две.
– Скукота… – он подтянул к себе костыли, стоящие возле тумбочки, привычно оперся на них, поднимаясь, – ну ты… поправляйся.
Я опешила:
– Погоди…
Он остановился, но садиться обратно на табурет не стал.
Тишина между нами замерла, не решаясь сбыться теплом.
Артем стоял не шевелясь, глядя на меня.
– Т-ты куда так торопишься? – я приподнялась на коленях и протянула к нему руку, пытаясь коснуться.
Дотянулась, коснулась клетчатой рубашки между створок белого халата. Теплый, настоящий, живой.
Он посмотрел на мою ладонь, лежащую на своей груди.
– Ксюш… – и поверх положил свою загрубевшую руку.
Плечам стало горячо, я нелепо балансировала коленями на панцирной кроватной сетке, чувствуя, что вот-вот упаду.
И не удержалась, валясь на него и обхватывая за торс.
Артем пошатнулся, удерживаясь на одной ноге, упираясь костылями в пол:
– Ч-черт, – со смешком он отбросил костыли, придвинул табуретку и быстро сел, я немного оттолкнулась от него и отползла обратно на кровать.
Тишина округлилась и запрыгала по палате упругими мячиками смеха.
– Н-ну, вот тебе и романтика, – хохотнул он.
– И не говори, – подхватила я, чувствуя, как горлу больно смеяться.
Отсмеявшись, мы снова посмотрели друг на друга.
– Слушай, – с силой выдохнул он, – твои письма – это единственное, что меня там согревало. И, Ксюш, ты всегда знала… знаешь, как я к тебе… как я тебя…
Тишина между нами дрожала скрипичной струной, не тронутой смычком.
– Тем… – мне и так говорить было трудно, и слезы… встали в горле, перекрывая дыхание.
– Да что тут… – он провел дрожащей рукой по лбу. – Кто я теперь? Безногий бывший недостудент? – он посмотрел чуть искоса. – А ты совсем красавица стала, Ксюш.
– Ага, особенно сейчас.
– В общем, я попрощаться пришел, – он снова потянулся к костылям, – дома сидеть не могу, мать надо мной кудахчет, тошно – хоть вешайся. Меня дядька, мамин брат, к себе в деревню зовет, говорит, что пристроят куда-нибудь, может, колхозный склад сторожить или пастухом – им как раз нужен, а может, еще куда, хоть на какую-то
