не понимая, что нужно этому чужому человеку и откуда он тут? Дышать трудно, в горле комом стоит вязкая боль.
– Поедем в больницу, – суетливо говорит бабушка. Ее лицо странно меняется, становясь совсем старым и некрасивым, она рывком поднимает меня с постели. – Ксюш, пожалуйста, вставай, нужно одеваться.
– Вы не волнуйтесь, – говорит тот же дядька бабушке, и только сейчас я замечаю, что он в белом халате. Он садится возле моей постели на стул и смотрит на меня ласково. – Мы сейчас сделаем тебе укол, Ксеня, а потом поедем в больницу. Бабушка говорит, ты в медицинском учишься?
– Угу, – киваю я, наконец соображая, что бабушка вызвала мне «Скорую».
– Когда мы приехали, ты была без сознания, – поясняет доктор и поворачивается к другому человеку в белом халате: – Володя, дай инструменты. – Открой, пожалуйста рот, мы тебя осмотрим, – и к бабушке: – Когда стало плохо? Какая температура? Как долго…
Дышать тяжело, болят и горло, и почему-то уши. Кажется, я и слышать стала хуже, звуки какие-то мутные, круглые, будто бы выкатываются из других людей и висят себе в воздухе, не проникая в меня.
Включили верхнюю лампу, настольную и торшер, чтобы было светлее, врач светил мне в рот отраженным зеркальцем, и меня едва не вырвало. И снова мне сунули градусник.
– Так-так… – он ощупывал лимфоузлы, – неважно, совсем неважно, – потом аккуратно достал из моей подмышки термометр, – ого! 40,5. Многовато.
– Доктор… – бабушка сидела в кресле, приложив руку к груди.
– Ангина, – обернулся он к ней, – нужно ехать, – и ко мне: – Мы же не хотим доводить до всяких ненужных глупостей вроде реанимации, да, коллега?
Я смутилась от такого обращения – ну какая я ему коллега?
– Сейчас уколем и поедем.
В первый раз меня забирали на «Скорой помощи», в первый раз среди ночи, в первый раз я оказалась в больнице как пациент.
Это было странно. И как-то стеснительно. Мне было очень непривычно, что вокруг меня столько суеты. Сначала бабушка бегала и собирала мне какие-то вещи, тапки, пижаму, чашку, ложку… Потом уже в больнице сначала мы долго ждали в приемном отделении, потом меня смотрели несколько врачей, многозначительно кивая, потом…
Я засыпала уже под утро, когда пришла сонная красивая медсестра, посмотрела на меня, подмигнула накрашенным глазом:
– Ну что, полегчало?
– Угу, – я кивнула.
Шея затекла от долгого лежания на спине с капельницей в левой руке.
Медсестричка легко достала иголку:
– Отлично прокапали, попробуй поспать.
– Спасибо, – прошептала я, свернулась калачиком и мгновенно уснула на больничной сетчатой кровати.
Глава 22
1982 Анна
«Бедная моя девочка», – я ехала домой из больницы на такси. Положили в отделение. Такая маленькая, такая тоненькая. Глазищи огромные, больные, температурные. Худющая из Москвы из этой приехала, загоняла ее там Люська совсем.
Завтра позвоню и скажу, что не приеду, придется им самим справляться, ничего не поделаешь. И Вася не сможет, ему после болезни отпуск точно не дадут.
«Ксюшка, Ксюшенька… как же ты так, дорогая моя? Наверное, в поезде продуло, холодина же сейчас какая! Не август, а какой-то октябрь!»
Такси вырулило к нашему дому. Я расплатилась с молчаливым водителем и вышла из машины. Посмотрела на часы – четвертый час. Спать не хотелось совершенно.
Я решила прогуляться – хорошо, одета была тепло. По дворам ходить темно, да и боязно, поэтому я вышла на центральную улицу и пошагала по проспекту – мимо памятника Якубу Коласу, оставляя позади Комаровский рынок.
Мысли текли небыстрой рекой, спотыкаясь о события, будто лодка о пороги. Анджей… отголосок боли шевельнулся в груди… да и улегся. Сегодня, промозглым августовским утром, когда я отвезла внучку в больницу, все вдруг показалось нереальным. Было – не было? Может быть, он и правда погиб тогда, когда дед Мирон мне сказал? А сейчас мне это чудится? Я тряхнула головой – страшный холод сумасшествия прошелся по груди, подступая к сердцу – да нет, ерунда – было, все было. И Анджей был, и Варшава, просто после его признания будто все встало на свои места и ненужное отвалилось сухой коркой. Любовь… не было там любви. Его любви. Он выжить хотел. Хоть тогда, хоть сейчас. Все куда прозаичнее, чем можно себе представить. Ну да бог ему судья.
Я проходила поперечную улицу, за которой был дом Путягиных, и вспомнила о них.
Как и обещала, я поговорила с Еленой Гавриловной, а потом и с Артемом, когда вернулся – бледный и молчаливый. Ногу ему отняли выше колена. Я сказала матери, что могу оказать содействие в лечении – узнаю все, что можно сделать, может, протез или еще что-то, а взамен потребовала, чтобы она отстала от них – не дети уже, сами как-нибудь разберутся. Ну и не хамила. Я поговорила с Пашей Лыковым, когда-то он сам едва не потерял ноги и сейчас согласился сделать все возможное для этого паренька.
Сам Артем по большей части просто отмалчивался, только попросил узнать – согласится ли Ксюшка с ним увидеться.
Об этом мы разговаривали, когда она была еще в Москве.
Ну и приезд Вацлава отложился на неопределенное время – скорее всего до ее новогодних каникул. Настойчивый оказался – письма ей строчит, недавно уже шестое сложила в стопку. Что из этого выйдет? Хоть бы ничего. Он звонил ей дважды в Москву. О чем они говорили? Ксюшка рассказывает, что просто друзья. Надеюсь, так оно и есть, хотя, какое там… как могут дружить молодой симпатичный мужчина и красивая девушка?
Я снова посмотрела в сторону улицы Путягиных… Завтра зайду к ним, скажу, что внучка приехала и сразу угодила в больницу. Что там за ангина у нее такая? Врач сказал фолликулярная и что это серьезно. Хоть бы все обошлось, господи.
От быстрой ходьбы становилось жарко, я расстегнула пальто. В воздухе висел мокрый туман, размывая контуры домов, делая их призрачными, ненастоящими. Желтые акварельные мазки обозначались на еще летних зеленых кленах и тополях. Осень в этом году ранняя. А в тот год была ранняя весна.
Я тогда приносила ему подснежники и первые зеленые листья из леса – просто показать, мы их раскладывали на чердаке на полу, – и он ходил по ним, будто бы по настоящей земле. Ведь столько времени он не мог никуда выйти. У него даже нужник был наверху – ведро, закрытое крышкой, которое он выносил и мыл по команде дед Мирона, когда можно было. Партизаны могли нагрянуть и ночью – так что и это время было неспокойное.
Столько любви
