собственный мир – нель-зя. Даже из самых близких, даже из самых лучших, даже из мертвецов, которые всегда самые лучшие и самые близкие. Рано или поздно они упадут с пьедестала в черную бездну. И утащат тебя за собой.
День назад он рыдал, уткнувшись, будто в последнюю пристань, в мои колени. И дело было не в его любви ко мне, конечно, нет. Если бы он меня любил – то пощадил бы, пожалел, не писал бы мне вовсе и доживал век один на один со своей виной. Но… нет, ему нужно было прощение, отпущение тяжкого греха, жить с которым ему дальше было невыносимо. Обо мне он и не думал.
– Ба, с тобой все в порядке? – постучалась в дверь внучка.
Я закрыла воду:
– Да, все хорошо, не волнуйся, я скоро.
Я еще немного постояла, глядя, как пар клубами вьется к потолку – почти как у деда Мирона в баньке… Стиснула зубы – в тот день, когда Сашко оттащил меня туда, там было натоплено и жарко. И пар так же клубами вился к низкому потолку. И до того как Сашко вошел в дедов двор, мы с Анджеем мылись в натопленной баньке и занимались любовью. Нам было весело и жарко вдвоем. А через полчаса он меня предал – увидел, как в этой же баньке меня насилует чернявый цыган, и не сделал ничего.
«Все-все, перестань. Прекрати себя изводить, если ты сама себя не пожалеешь – кто тогда?»
Вася. Холод внезапно закончился, когда я подумала о Васе.
Сейчас… Он ведь не знал, куда я ездила и зачем, но просто встретил. И ужином накормил, и домой отвез.
Пустота внутри перестала быть такой обугленно-ледяной, но все-таки осталась пустотой.
«Вася хороший, очень хороший и любит меня. Только вот я его – нет».
Пустота заполнилась печалью.
1982 Ксюша
Следующий вечер наступил быстро – хорошо все-таки не учиться. Полдня я била баклуши и читала просто книгу для развлечения, а не учебник, чему радовалась невероятно, потом сходила в магазин за продуктами, и уже из магазина дала крюк и зашла к Путягиным.
Открыли мне после первого звонка, казалось, мама Артема дежурила у дверей. Когда я ее увидела, то сразу поняла, что что-то не так – она стояла перед дверью в летнем цветастом халате, разношенных сандалиях, в руке держала сетчатую авоську – явно намереваясь пойти в магазин. Полноватая женщина с растрепанными седыми волосами, выбившимися из заколотой шпильками кички, и сероватым лицом. Глаза, которые когда-то были голубыми, сейчас казались мутными и не выражали ничего.
– Ел-лена Гавриловна… что-т-то случилось? – от мгновенно нахлынувшего волнения я стала запинаться, – что-то с Темой?
– Он возвращается, – сказала она совершенно бесцветным голосом.
– Возвращается? – не поняла я. – Так это же хорошо… наверное. Или…
Она смотрела на меня такими глазами, что захотелось съежиться, свернуться улиткой.
– Из госпиталя.
– Что случилось? – сердце сжалось. – Он заболел? Почему из госпиталя? Из какого?
– Нет, – она взяла с тумбочки ключи. И я не поняла, на какой вопрос она ответила.
Мы так и топтались в коридоре, и я не понимала: она хочет со мной говорить или хочет побыстрее меня выпроводить.
– Елена Гавриловна, давайте присядем и вы мне все расскажете.
– Некогда усаживаться, – она сверкнула на меня глазами, – звонил его бригадир, сказал, что Темку отправят на следующей неделе. Телеграммой сообщат день и время. На самолете прилетит. Аж из Москвы, – в ее голосе была странная гордость.
– Погодите… – я чувствовала, как липкая мелкая дрожь поднимается по спине к плечам, – я так и не поняла – что случилось-то?
Она молчала, плотно сжав побелевшие губы.
– Е-ле-на Гаври-ловна… – я сделала шаг назад, невольно выставляя руки перед собой, будто хотела отодвинуть дальше то, что она собиралась мне сказать, и уперлась спиной в закрытую дверь.
– Н-ногу… – ее глаза потемнели, наполнившись горем, – н-н-ногу ему оторвало… Несчастный случай там у них какой-то вышел.
Она, наконец, посмотрела на меня.
– Гос-по-ди… – я вдавилась спиной в дверной пласт, – к-к-ак? Как это так?
– Так! – крикнула она. – Вот так!! Вот так, так!! Не поехал бы он в этот Хантийск, остался бы целым… – ее губы задрожали, она плюхнулась на низенький пуфик и закрыла лицо руками. – М-м-а-а-альчик мо-о-ой, мой ма-а-а-альч-чик… – плечи затряслись в рыданиях.
– Елен… Гавриловна, – я не узнавала свой голос, – Елен… – я сделала к ней шаг, присела на корточки и попыталась обнять.
Она тут же сбросила мои руки:
– Ч-ч-то? Ч-что ты хочешь? Ч-т-т-о?
В ее глазах сверкала ярость. Я отшатнулась, потому что мне показалось, что она сейчас меня ударит.
– Из-за тебя все, из-за т-т-ебя! – изо рта полетела слюна с шипящими, колючими словами. – Дрянь, чертовка! Голову ему задурила, го-ло-ву… И бабка твоя!
– Погодите… – мне хотелось объясниться, оправдаться, – эт-то не я! Я его не уговаривала туда ехать, да и бабушка… она тут вообще ни при чем!
– Привечала его, в архиве своем, все закорючки-книжечки… вот они к чему, твои книжечки, вот к чему!! – она подняла на меня глаза. – Убирайся! Чтоб глаза мои тебя не видели! И не приходи больше! Хватит с нас! Не лезь к нему! Я сама его буду выхаживать, сама. Сама, слышишь! Не лезь, чертовка! Глаз у тебя черный да поганый! Ишь чего! – она говорила от сердца – открыто и злобно. И ее слова хлестали меня наотмашь. – И откуда ты взялась такая – ведьма-чернавка, что он будто заколдованный тобою ходил, не спал, не ел – все тебя ему было надобно, никак не мог с собой совладать. Вот оторваться и захотел, отскрестись да откреститься, поэтому и дал деру в этот Хантийск проклятущий. А все – ты, ты, ты!! На тебе его кровь, на тебе, дрянь, змеюка подколодная!
– Ханты-Мансийск, – автоматически прошептала я одними губами, хотя самой казалось, что говорю в полный голос, – Елена…
– Прочь! Пошла прочь! Вон! – она поднялась с пуфика, становясь рядом со мной большой, грозной. – Уходи и не возвращайся. Коли замечу тебя у порога, знай – прокляну страшной клятвой, такую порчу на тебя наведу, что весь род твой до десятого колена не отмоется, слышь? Без тебя обойдемся, не любишь же ты его все одно, так и душу не трави. А безногий, так он и вовсе никому не сгодится.
– Да я же…
– Что?! Что зыркаешь? Иди, а то зенки дослепу прогорят!
«Прокляну», «до десятого колена», «зенки прогорят» – бред какой-то.
Я открыла было рот, чтобы еще что-то сказать, и замолчала – говорить было бесполезно и бессмысленно.
– Д-до свидания, – я дернула дверь и скользнула
