— Ничего. С допросом покончено?
Она сморщила нос.
— Почти. Я только думала, пытался ли дядя Доминик найти твою мать?
— Да, это я точно знаю. И, несмотря на все его связи и ресурсы, у него ничего не вышло.
Джастин насупилась, озадаченная и заинтригованная.
— Значит, ты понятия не имеешь, жива ли твоя мать сейчас?
Гриффин явно колебался, но потом вздохнул и ссутулился, словно кто-то взвалил ему на плечи тяжкую ношу.
— Лично я не знаю. А Доминик уверен, что она жива, но, возможно, он принимает желаемое за действительное. Он ее полжизни искал, бог знает почему.
Джастин отлично понимала причину. Очевидно, Доминик любил Хлою Стил. А Гриффин никогда не знал материнской любви, не ощущал ее прикосновений. Для него семья — это всего лишь жестокое обращение, отказ или полное забвение. Что он мог чувствовать по отношению к матери, которая ни разу не сделала попытки его найти?
— О чем ты думаешь? — тихо спросил он.
Она помедлила, стараясь подобрать правильные слова. Его неохотное признание было воистину душераздирающим. Даже с учетом ее, мягко говоря, необычного детства она была не в силах понять, какую эмоциональную ношу он безропотно тащил все эти годы.
— Я думала о любви, которой ты был лишен в детстве, о том, что тебя предали самые близкие люди. — Она замолчала, стараясь справиться с подступившими слезами, которые могли испортить впечатление от ее слов. — Я думала, как тяжело ребенку в одиночестве на лондонских улицах, как ему холодно и голодно.
Гриффин помрачнел.
— Джастин, я же говорил…
Он замолчал, поскольку Джастин вскочила и опустилась на колени перед ним. Его глаза удивленно расширились, и неожиданно он показался ей до крайности измученным.
— Нет, ты меня не понял, — сказала она. — Я восхищаюсь всем, что ты сделал, жизнью, которую построил для себя на пустом месте. Знаю, наверное, я не должна так говорить, учитывая методы, которыми ты заработал состояние, но я горжусь тобой. Ты создал себя сам, нашел свою дорогу в жизни и заботишься о тех, кто от тебя зависит. Ты заслужил любовь и уважение.
На его щеках появился слабый намек на румянец.
— Любовь — это слишком громко сказано, — смущенно сказал он. — Люди просто считают меня щедрым нанимателем, и ничего больше.
— Доминик тоже заботится о тебе, — упрямо сказала она, положив руки ему на колени.
— Настырный старый лис, — пробормотал Гриффин.
— Ты хорошо ладишь со своим кузеном Эйданом и Вивьен. Знаешь, если подумать, вокруг тебя немало людей, которые помнят о тебе.
Гриффин закатил глаза.
— Джастин, даже не думай, что тебе удастся меня одомашнить. Доминик неоднократно пытался. Не вышло. И у тебя не выйдет.
— Это я знаю. — Она вздохнула и опустила глаза. — Но было бы хорошо, если бы ты хотя бы понял, что не один в мире, как ты привык думать.
Гриффин взял ее руку и прижал к своему бедру. Мышцы под ее пальцами оказались твердыми словно гранит. Другой рукой он приподнял ее подбородок и заглянул в глаза.
— А как насчет тебя, жена? Что ты думаешь обо мне?
Его глаза яростно сверкали, но эмоции, которые плескались в них, Джастин определить не сумела. Но он явно чего-то хотел от нее. Ему нужно было что-то такое, чего в его жизни долго не было. Если назвать вещи своими именами, он станет все отрицать, но это вовсе не значит, что ему это не нужно.
Глядя в его красивое суровое лицо, Джастин почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Гриффин Стил так горд и так стремится доказать всему миру, что ему не нужен никто и ничто. Он сам по себе. Но теперь Джастин знала его тайны и понимала того мальчика, который стал мужчиной, и ребенка, жившего в мужчине до сих пор.
— Я думаю о тебе, Гриффин, забочусь о тебе, — прошептала она. Сердце почему-то колотилось в горле и мешало проникать наружу словам. — Ты мне небезразличен. Очень.
Он долго и жадно всматривался в ее лицо, и его взгляд был горячим, напряженным, жадным. Возможно, он никогда не скажет ей о своей любви и даже не признается, что в нем живет именно это чувство, но Джастин знала, что муж будет защищать ее, холить и лелеять, потому что теперь она принадлежит ему. Такой уж это был человек.
Гриффин погладил ее по щеке и улыбнулся.
— Очень рад это слышать, — сказал он.
Наклонившись, он коснулся ее губ поцелуем, легким и нежным… и Джастин поняла, что сейчас заплачет. Она поспешно закрыла глаза, чтобы скрыть слезы, иначе Гриффин сочтет ее сентиментальной идиоткой. Однако то, что она чувствовала, не имело ничего общего с сентиментальностью, зато подозрительно напоминало любовь.
Она со стоном потянулась к мужу. От мгновенно нахлынувшего желания ее сотрясла дрожь. И прежде чем она сумела опомниться, Гриффин встал, подняв ее вместе с собой, и подхватил на руки.
— Что ты делаешь? — спросила она.
— Если допрос окончен, — сказал он, шагая к двери, — я бы хотел заняться любовью со своей женой.
— Хорошо, — возбужденно пробормотала Джастин. Вероятно, она должна была возразить — слишком уж много между ними нерешенных вопросов. Но почему-то возражать не хотелось.
Гриффин взглянул на нее и остановился у двери.
— Так допрос окончен или нет?
— У меня есть еще один вопрос, — извиняющимся тоном проговорила она, — если ты не против.
— Нет, чего уж там, — терпеливо ответствовал он и легонько тряхнул свою ношу, открывая дверь, — не стесняйся, дорогая.
Она коснулась рукой бледного шрама на лице мужа.
— Откуда у тебя это?
Он, похоже, растерялся.
— Ты имеешь в виду шрам? Я свалился с дерева, когда мне было восемь лет. По пути к земле острый край ветки распорол мне лицо. — Гриффин зашагал по коридору, прижимая жену к груди. — Было очень больно и много крови. А дядя сказал, что рана послужит мне уроком. Мол, надо не по деревьям лазить, а уроки делать.
Джастин несколько мгновений молчала, потом расхохоталась. Она представляла самые ужасные истории вроде драки с бандитами или аварии на дороге, а оказывается, все дело в мальчишеском озорстве. Таким образом, разговор завершился ироничным аналогом суровой истории, которую он рассказал раньше, восхитительно безыскусным и привлекательным именно своей абсолютной нормальностью.
— Ты бы не смеялась, если бы это случилось с тобой, — сказал Гриффин, криво усмехнувшись.
— Уверена, ты прав, — согласилась Джастин и потянулась, чтобы поцеловать мужа. Он прижал ее к себе сильнее.
— Гриффин, куда мы идем?
— В мою спальню. — Он зашагал быстрее. — Подозреваю, это единственное место, где нас никто не побеспокоит. Кроме конюшни, разумеется.
