в глаза. — Призови безымянных в своем сердце.
— Я почувствовал Мани Ара, — сказал якша, его голос был похож на скрип разбитого дерева — на насекомых в древесной сердцевине, пожирающих ее целиком. — Я почувствовал свою мать. Где она? Ты не она. Одно ее мерцание, и теперь ее нет.
— Откройся безымянным, — сказала Бхумика, крепко сжимая руки на коленях. — Не думай ни о чем другом. Будь пустой.
— Храмовое дитя, — задыхаясь, проговорил якша. — Ты сломлена водой — оторвана от своих корней. Ты пуста и мертва во всех важных Путях. — Он попытался подползти ближе; он плакал, его слезы были соком, гнилью и кровью. — Но я пришел сюда ради тебя, — сказал он, и в его голосе слышалась тоска — пугающе человеческая.
— Я пришла сюда за родственниками. Разве мы не связаны, малыш? Разве мы не семья друг для друга, рожденные из одних и тех же вод? — Давление в храме становилось все сильнее и сильнее. Оно напоминало ему снежную бурю, в которую он и Сима попали, когда путешествовали за пределы Лал-Килы: внезапное потемнение света, тишина в воздухе, нарастающая тишина, тяжелая, как дыхание, ожидающее выдоха.
Здесь не было темнеющего неба, но свет фонарей казался странно голубым. В его свете священники и верующие были окрашены в индиго глубоких вод. Большинство из них закрыли глаза, сложили руки и опустили головы.
В центре всего этого якша корчился, как вытащенная из воды рыба, все его конечности были искривлены под ужасными углами.
Он не отрывал от него глаз. Он знал, что это глупо. И все же...
Ни одна ракушка сердца больше не касалась его. Огонь, словно он ждал этого, начал накапливаться за его глазами. Именно этот огонь подтолкнул его наклонить голову в сторону Бхумики.
Бхумика сидела прямо и высоко, поджав колени, выпрямив плечи. Ее выражение лица было не спокойным — оно было напряженным, брови сдвинутыми, челюсть сжатой.
Тени странно двигались вокруг нее. Он наблюдал, как они двигаются, мерцая в свете фонаря. Искривляясь, меняя форму. Фигуры, они выглядели как фигуры, завуалированные и странные.
Это не настоящие тени, шептал его разум. Ты не видишь их своими глазами.
Это видение внутри тебя.
— Когда у тебя есть вера, ты становишься сосудом, — сказала Бхумика, и ее голос разнесся по всему залу. — Ты опустошаешь себя. Ты становишься живой пустотой, в которую может вселиться бог — так же легко, как лист на воду. Молись, как молилась Дивьянши над водами твоего монастыря. В тебе есть то, что было в ней — не святая кровь, а вера. Это все, что было у нее, и все, что нужно тебе. Молись о смерти этого якши. Молись о очищающем огне. — Ее голос дрожал, и Рао понял, что она плачет. — И — и знай, что цена — это все, что у тебя есть. Если ты готов заплатить ее, тогда молись.
Он резко моргнул, его зрачки горели. Затем он зажмурил глаза.
Тьма нарастала за его глазами, в его черепе. Не боль, а давящее, неумолимое чувство. Буря, неизбежное наступление...
Однажды он поделился с Адитьей видением безымянных. В нем он видел якшу. Их цветущие глаза, их тела, пробивающиеся сквозь почву. Теперь он не видел ни почвы, ни растений, ни чудовищных божеств.
Только тьма, давящая на него, пытающаяся расколоть его, проникнуть в него. Казалось, она могла уничтожить его. Все, что ему нужно было сделать, — это принять ее. Отказаться от всего себя и сказать «да. — Да.
Тьма была безымянным. Несомненно. Он услышал звук, невозможный и огромный, сотни тысяч голосов, сплетенных воедино. Впусти нас, впусти нас, впусти нас...
Нет. Давление испарилось. Рао резко открыл глаза. На внешнем краю их круга один из самых молодых жрецов безымянного божества корчился в судорогах. Ишан, понял он. Это был Ишан. Руки царапали землю, открываясь и закрываясь. Голова билась о землю. Кто-то вскрикнул от испуга. Бхумика подняла руку, и все быстро замолчали, а потом снова вздохнули, словно в ожидании. Еще судороги. Звук тяжелого, отчаянного дыхания, вырывающегося из горла. Затем Ишан внезапно замер.
Медленно он поднял голову.
Его глаза пылали. Светом. На него было больно смотреть, поэтому Рао опустил голову и вместо этого наблюдал за извивающимися тенями. Его тошнило.
Он не впустил безымянных. Это сделал Ишан.
Священники сразу же поклонились. Они знали безымянного так же, как Рао: в костном мозге, в легких, в бьющихся сердцах. Рао поклонился вместе с ними, прижав ладони к холодной земле. Он услышал хриплое дыхание Ишана; услышал, как бог в теле священника начал говорить. Голос покинул Ишана. Это был голос безымянного, резкий и глубокий, дикий и такой сильный, что Рао замер, как зверь в силках.
Слова заставили землю задрожать, а мир... переписаться.
Бульканье крови. Внезапный рев тела, охваченного пламенем. Якша и Ишан были оба охвачены огнем. Якша закричал, диким и жутким криком.
Рао поднялся на колени, а затем на ноги. Было слишком поздно. Ишан лежал мертвый, его глаза были кровавыми дырами, рот без языка, тело сожжено почти до неузнаваемости.
Вокруг них гниль исчезла. Якша тоже был мертв — оболочка из обугленного дерева, лишенная жизни. Набор безжизненных конечностей. Лицо, выдолбленное и пустое. Лицо, которое было маской.
— Вот, видите, — сказала Бхумика, открыв глаза, с спокойным лицом, покрытым солеными следами от слез. Она встретила взгляд Рао, и он увидел в нем ликование, но также и печаль. — Все достаточно просто. Любая магия требует жертвы. Жизнь за дар. — Она встала и пересекла храм. Наклонившись, с серьезной нежностью закрыла пустые, опустошенные глаза Ишана.
— Чтобы уничтожить бога, — сказала она своим затаившимся слушателям, своим поклонникам, своему народу, — вам нужна сила другого бога. И теперь, если вы истинные поклонники, если бог владеет вашими сердцами, — вы ее обрели.
Она подняла глаза. На него. «Это знание вы должны нести, принц Рао, — сказала она. — Вашей императрице. — Вашим священникам. Вот почему Безымянный послал вас.
Рао пробрала дрожь, когда он посмотрел на тело. Адитья. Золотой свет огня. Золотой свет, разбивающий его мечты...
Это должно было быть твоим бременем, Адитья. Но Рао был всем, что осталось.
Он внезапно был уверен, в глубине души, что Безымянный еще не закончил с ним.
Бхумика даже не вздрогнула, когда он, спотыкаясь, поднялся на ноги и выдал приказ своим людям связать ее и Дживана для возвращения в Париджат. Она сказала Дживану не нападать, даже когда он потянулся за мечом, сжав челюсти и с грозным выражением лица.
— Она спасла вас всех, — сказал Дживан. — Заключить ее за это
