полезного. Если императрица хочет ответов, она должна поговорить со мной сама». Она видела Симу живой и здоровой. Она знала, что Сима в порядке. Этого было до
статочно.
ПРИЯ
Ее тюрьма в Париджате была более комфортной, чем она ожидала. Там была кровать. Окно. Слабина на цепи на лодыжке. На самом деле, она не могла жаловаться.
Судя по движениям стражников и восходу и закату солнца, Малини пришла к ней через два дня.
Малини ждала до поздней ночи, когда вокруг было темно, кроме нескольких потрескивающих фонарей и свечения сигареты стражника. Дверь распахнулась, и что-то прошло внутрь. Она услышала голос Малини:
— Оставьте нас.
Никаких протестов. Только шаги.
Она услышала шелест юбок.
Звон чего-то о камень. Она встала. Сделала шаг вперед. Н
а земле, за дверью, под косым лучем тусклого света, проникающего сквозь решетку...
Вино, — громко сказала Прия. Она никогда не жаждала вина, не по-настоящему, но теперь она повернулась вперед и схватила бутылку. Она была холодной на ощупь; очевидно, ее хранили в темноте, так же как и ее саму. Она открыла бутылку, и запах ударил ей в нос: острый, кислый, а под ним — что-то глубокое и мягкое, от чего у нее потекли сл
юнки. Она подняла голову и встретилась взглядом с Малини через решетку. Она улыбнулась ей, обнажив зубы. — Будь со мной честна, Малини, — сказала она. — В него добавлены цветы-иглы? Оно отравлено? Мы поменялись ролями? Один глоток этого убьет меня?
Малини не ответила, но ее плечи напряглись. Ее лицо стало напряженным. Это заставило Прию рассмеяться, и в ее груди раздался горький и злобный смех. Что еще она могла сделать, кроме как смеяться? «Ты должна признать, что это похоже на то, что ты могла бы сделать, — сказала Прия сквозь смех. — Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понять это.
Она поднесла чашку ко рту и выпила. И пила. Она слышала только кровь в своей голове. Стук своего горла.
— Ну? Ты уже решила, я тебя отравила?
Голос Малини.
— Если бы ты хотела убить меня, были бы более простые пути, — сказала Прия, откинув голову назад на стену. Камень был прохладным под ее головой. — Ты могла бы задушить меня. Ты могла бы перерезать мне горло.
— Да. — Голос Малини был бы непонятен для кого-то другого. Но Прия слышала в нем гнев. Она давно научилась понимать язык Малини. Этот язык все еще был с ней, в ней. — Это было бы просто. Быстро.
— О, а ты не любишь быстро, да? Не для своих врагов. — Не для меня. Она сделала еще один глубокий глоток вина.
Ранее она почти не ела еду, которую ее охранники практически впихнули в комнату. Она знала, что вино подействует на нее сильно, как кулак. Она не была полностью уверена, что ее это волнует. Вид Малини уже зажег огонь в ее крови — она была в ярости и восторге, острая и дрожащая нервная женщина. — Ну, есть и другие пути убить меня медленно. Ты могла бы оставить меня здесь одну, чтобы я умерла с голоду.
Ты можешь мучить меня. Ты можешь сама взять нож. Тебе это, наверное, понравится.
Малини ничего не ответила. Возможно, она представляла себе удовольствие от этого действия. Возможно, она была возмущена.
— Не притворяйся, что тебе это не понравится, — наконец сказала Прия.
— Я ничего не сказала, — ответила Малини. Ее голос был ужасен в своем спокойствии — в гневе, поднимающемся под этой кажущейся безмятежностью, темном кулаке, сжатой вещи.
— Ты видела сон вместе со мной. Ты знаешь, чего я хочу. Что я чувствую.
Прия представила себе руки Малини на своем рте и ее нож, рассекающий ребра Прии, кровь и цветы, распускающиеся на его пути. Она представила себе нежность губ Малини, прикосновение ее рук к талии Прии, к ее бедрам.
— Я прочитала все, что смогла, из твоих «Мантр на березовой коре, — сказала Малини. — Есть ли какие-нибудь рассказы, помимо «Мантр на березовой коре, — Прия, о жестокости твоих якша? О их злобности? — Малини наклонилась вперед, все напряжение на ее лице заострило ее взгляд, ее голос, превратив их в лезвие. — Столько нежных, мягких рассказов о любви, и ни один из них неправдивый.
— Нежные? Мягкие?
Я думала, что ты, как никто другая, поймешь эти рассказы лучше, — сказала Прия. — Можно любить что-то, зная, что это может тебя уничтожить. Может быть, ты любишь это еще больше за это.
Малини сжала губы.
— Когда-то я читала эти рассказы, чтобы лучше тебя узнать. А теперь...
— Теперь ты все еще не знаешь меня, — перебила ее Прия.
Малини уставилась на нее. — Тогда позволь мне узнать тебя. Почему ты позволила мне взять тебя?
Может быть, именно поэтому Малини дала ей спиртное. Не из доброты — Прия никогда не верила, что это было из доброты — и не из желания отравить Прию. Может быть, Малини просто хотела расслабить ее, освободить от оков — сделать ее светлой, открытой и более склонной к глупым высказываниям. Чтобы она проговорилась о том, чего Малини не должна была знать. Что-то вроде «Я позволила тебе взять меня. Я позволила тебе. Я тоже использую тебя, Малини, моя любовь, выжидая своего часа...
— В Сругне я узнала из первых рук, что у тебя наконец-то есть оружие, которое станет убийцей нас, не убив тебя, — сказала Прия. — Поздравляю. — Она снова выпила. Смелость. Наклонилась вперед. — Ракушка сердца может быть достаточной, чтобы убить якшу. Я хочу помочь тебе использовать ее.
— Ты хочешь помочь мне, — сказала Малини без выражения. — Ты. Я знаю, как якша вписаны в тебя. В твою магию, твою природу, твою веру и твою историю. — Ее рука обхватила одну из решеток. — Не ври мне, Прия. У тебя это не получается.
— Я не вру, — сказала Прия.
— Ты предала меня ради своего якша. Гниль распространяется по Париджатдвипе, и мой народ умирает. Ты должна быть счастлива. Почему ты теперь хочешь мне помочь?
— Потому что гниль заражает и народ ахираньи, — сказала Прия. — Наши поля. Нашу плоть. Я поняла... Я осознала... — Глубокий вздох, мысли плывут. — Если якша победит, все будут поражены гнилью.
Все и все, что важно для тебя и для меня, будет потеряно. Я не могу этого допустить. Поэтому я здесь.
— Когда я выиграю, Прия, — медленно сказала Малини, — Ахираньи не будет. Мой народ хочет уничтожить вашу землю, и я не вижу причин не позволить ему это сделать.
— Когда, — повторила Прия, и в ее губах заиграла насмешка. —
