будешь отправлять письма декану. Ты
никому ничего не расскажешь. Ты тихо-мирно будешь жить дальше, тратить мои деньги и будешь благодарен ей за то, что вообще будешь жить после сегодняшнего дня, хоть ты и считаешь, что она разрушила твою жизнь.
Йен открывает рот, но видно, что ему трудно подобрать слова.
– Как я могу…
– Как ты можешь быть уверен, что я не обману тебя с деньгами? – заканчивает за него Адриан. – Знаешь, когда выпишу тебе чек, можешь погуглить фамилию, которой он подписан. Уверен, это развеет все твои сомнения. – Он делает паузу. – Ах да, и еще кое-что… Пройдет год или пять лет, может, даже десять, и, возможно, тебе захочется больше. Больше денег. Больше мести. Когда это случится – а я уверен, что так оно и будет… – Иен кашляет и хрипит под тяжестью его ноги, а Адриан угрожающе понижает голос: – Могу заверить тебя со всей ответственностью, что это будет очень, очень плохая идея.
У меня волоски на теле встают дыбом.
– Ну так что, мы договорились? – интересуется Адриан.
Я испытываю такой же страх, который отражается на лице Иена, но он согласно кивает. В ответ Адриан широко ему улыбается.
Глава 32
У мисс Хэнсон, учителя рисования из Лайонсвуда, есть термин для работ, которые уже невозможно исправить.
Она бы поцокала языком, указала бы на места, где цвет слишком бледный или размазан, а потом сказала бы: «Поппи, достигнута точка невозврата».
Именно так ощущается этот момент, только на этот раз именно я – то самое существо, которое достигло точки невозврата. Сегодняшнее утро до неузнаваемости изменило меня.
Я разглядываю собственное отражение в зеркале ванной комнаты в отеле и не понимаю до конца, кто смотрит на меня с той стороны.
Это уже не та новенькая ученица с восторженно распахнутыми глазами, которая надеялась обрести дом за коваными воротами Лайонсвуда. Это не изгой, в одиночестве уплетающая свой скудный обед, краем уха подслушивая и запоминая сплетни, вместо того чтобы выучить домашку по математике.
Это совершенно другой человек.
А может, и нет – вполне возможно, что та, другая, в течение многих лет не подавала признаков жизни и поднимала голову только тогда, когда мне нужно было подставить, солгать или совершить грех, на который сама я не способна.
Это самая извращенная, порочная часть меня.
И сейчас, после того, что произошло сегодня утром, после того, что я натворила, и после того, что позволила сделать Адриану, она – все, что я вижу в зеркале.
Именно ее все увидят, когда будут смотреть на меня.
В дверь ванной стучат.
– Милая, как ты там? – Мягкий голос Адриана приглушенно доносится с другой стороны, а у меня сжимается сердце.
Адриан тоже ее увидит.
То есть он уже ее видел. Лгунью. Трусиху. Почти убийцу. Этим утром у него был билет в первый ряд на представление, в котором все мои самые темные прегрешения вернулись, чтобы поквитаться со мной.
Если бы не Адриан, я бы сидела сейчас в еще одной камере для допросов, пытаясь выкрутиться из истории с черепно-мозговой травмой Иена.
Или с его трупом.
Меня бьет мелкая дрожь, а еще я понимаю, что так и не ответила на его вопрос, поэтому кричу:
– Все нормально!
С той стороны не раздается больше ни звука, и меня немного удивляет, что Адриан так быстро сдался.
И тут же дверь открывается.
Я вопросительно выгибаю бровь, глядя на него в зеркало.
– Немного бесцеремонно, тебе не кажется?
Как погляжу, пока я здесь отсиживалась, он уже переоделся в темно-синие слаксы и бежевый пуловер, плотно облегающий его широкие мощные плечи, и, даже измотанная угрызениями совести, я не могу не полюбоваться им.
Адриан прислоняется к дверному косяку и небрежно поводит плечом.
– Ну, ты могла бы закрыться.
– Вряд ли это бы тебя остановило.
– Согласен. – Он растягивает губы в ухмылке, но потом внимательно вглядывается в меня. – Ты что-то притихла с тех пор, как мы вышли из той лачуги убийцы, достойной бюджетного ужастика.
Я не могу даже заставить себя улыбнуться.
– Я знаю. Мне просто лучше сейчас немного побыть одной. Вот и все.
– А выглядишь так, будто тебя вот-вот стошнит. Ты очень бледная. Может, у тебя температура?
Он недалек от правды. Лицо у меня стало таким же бледным, как и волосы, отчего темные круги под глазами кажутся темно-фиолетовыми.
– Я в порядке. Просто…
– Попытка убийства и шантажа тебе не по душе? – поддразнивает он, но в темных глазах светится интерес.
Наши взгляды встречаются в зеркале.
– Ты отдал ему столько денег. Почти миллион долларов. Ты выписал ему чек, как будто это было… как будто это ничего не значит.
– Потому что это действительно ничего не значит.
– Это почти миллион долларов!
Он снова пожимает плечами.
– Когда бросаешь пенни в колодец желаний, ты жалеешь о нем?
Я фыркаю.
– Думаю, твои родители пожалеют.
Внезапно меня снова охватывает ужас: что, если Адриан, спасая меня из неприятностей, в которые я попала по собственной вине, огребет от своих родителей?
Желудок снова сжимается, но Адриан, похоже, нервничает гораздо меньше, чем я.
– Так ты обо мне переживаешь, детка? – Он слегка улыбается мне.
– Конечно, – огрызаюсь я и поворачиваюсь к нему лицом. – Тебе пришлось разбираться с тем, что я натворила, и если ты столкнешься с последствиями…
– Мне ничего не будет. Если родители спросят – а я сомневаюсь, что они станут спрашивать, – скажу, что проспорил товарищу по команде и мне пришлось купить ему новую яхту. – Он вопросительно вздергивает бровь. – Или ты не о деньгах беспокоишься? Расскажи мне: что на самом деле творится в этой хорошенькой головке?
Я тяжело вздыхаю.
– Не хочу.
– Говори! – В темных глазах не остается ни капли веселья. – Или я вытяну из тебя силой.
Дыхание перехватывает, и по позвоночнику пробегает не страх – а предвкушение.
Можно подумать, мне мало того, что моя порочность и так уже выставлена напоказ.
Я опускаю глаза, утыкаясь взглядом в его итальянские лоферы, те самые, которые сегодня утром едва не раздавили трахею Иену.
– Со мной что-то не так. Слишком рано переступила эту черту. Моральный ориентир, который где-то на середине пути сломался, но внутри меня есть эта… – Лихорадочно пытаюсь подобрать подходящее слово. – Эта тьма. Этот эгоизм. Этот… голод. – Я склоняюсь над раковиной, вцепившись в ее край так сильно, что белеют костяшки пальцев. – Может, это потому, что я всю жизнь довольствовалась объедками. Хватит, чтобы просто набить живот, но недостаточно, чтобы по-настоящему насытиться. И некоторые люди – большинство
