людей – привыкают к объедкам. Они учатся готовить из этого полноценный обед – у меня так никогда не получалось. Но мне всегда хотелось большего. И я совершала ужасные, отвратительные поступки, чтобы получить это большее. Раньше я думала, что Лайонсвуд способен утолить мой голод. Я думала, он станет для меня ключом в светлое будущее, вдали от матери и Мобила, и все, что мне для этого нужно сделать, – просто разрушить одну-единственную жизнь. – Я качаю головой. – И конечно, меня грызла совесть, но инстинкт самосохранения во мне всегда говорил громче совести. Тебе тоже это знакомо. Я могла бы в ущерб себе добиваться справедливости за смерть Микки, но не стала. Я держала рот на замке, потому что сама не хотела умирать, а когда узнала,
за что ты его убил, у меня появились другие причины, чтобы промолчать.
В глубине души мне до смерти хочется посмотреть, вызвала ли моя правда у него такие же угрызения совести, как у меня, но я не смею поднять глаза. Потому что, если посмотрю и увижу, что так и есть, уже вряд ли смогу закончить. Не уверена, что снова когда-либо смогу облечь в слова то, что чувствую.
– Когда мы впервые увидели друг друга – по-настоящему увидели, – ты сказал, что тебе нравится моя честность. И это смешно, потому что, оглядываясь назад, могу сказать: я – та еще лгунья. Я лгала декану Робинсу, лгала собственной матери, лгала практически всем подряд, кроме тебя. – Поглубже вздыхаю. – И все же я до смерти боюсь, что, если позволю увидеть тебе каждую извращенную, темную частичку меня, ты захочешь сбежать. – У меня дрожит губа. – Кто знает, может, после этого утра ты и правда захочешь уйти.
Эта тишина, она душит.
Мне кажется, я бы чувствовала себя менее уязвимой, если бы разделась и продефилировала голышом.
– А ты помнишь наш разговор в саду?
Услышав этот вопрос, поднимаю голову и ловлю на себе его взгляд. Выражение его лица нейтральное, бесстрастное и раздражающе нечитаемое.
– Конечно.
Адриан скрещивает руки на груди.
– Я сказал тебе тогда, что не боюсь уродства. Ты думаешь, мое мнение изменилось?
Я понуро опускаю голову.
– Знаешь, я бы не стала тебя винить, если бы ты передумал.
Не успевают слова слететь с моих губ, как он уже устремляется ко мне.
– Нет. – Адриан приподнимает мой подбородок, заставляя меня выдержать его взгляд, каким бы тяжелым он ни был. – Честно говоря… – его голос опускается до мелодичного шепота, который проникает мне под кожу, – …мне очень нравится твоя темнота. – Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, а я перестаю дышать. – Послушать тебя, так это слабость или какой-то изъян. Но твоя темнота делает тебя сильнее. Именно она привела тебя в Лайонсвуд. И ко мне. Детка, думаешь, нас бы тянуло друг к другу, если бы внутри тебя не было чего-то сломленного? Тебе кажется, что ты хорошо это скрываешь, но это не так. Я не до конца понимал, что именно сломлено, но знал, что оно есть. Я видел твою тьму. Больше скажу… – Он сильнее сжимает мое лицо в ладонях, но не до боли, а до четкого осознания. – Меня тянет к ней. Как мотылька на твое пламя. А сегодня утром я наконец ее распробовал. – Адриан опускает взгляд на мои губы. – И сейчас я хочу ее всю. Я хочу утолить твой голод. – А затем он опускает голову и целует меня.
Тело будто наэлектризовано – как будто одновременно оживает каждый нерв, чтобы закричать: «Да! Да! Вот этого я хочу!»
Обвиваю руками его за шею, пытаясь притянуть к себе, что приводит к обратному эффекту: он подхватывает меня под бедра и, не прерывая поцелуя, без усилий усаживает на столешницу раковины.
Его губы мягкие и удивительно податливые. Подозреваю, что он просто позволяет мне взять инициативу, – но через секунду понимаю, что все совсем не так.
А когда я решаюсь пустить в ход язык, он сам набрасывается на мои приоткрытые губы, чтобы бесстыдно занырнуть мне в рот. Он безжалостно исследует каждый уголок, не оставляя без внимания ни миллиметра. А когда в конце концов останавливается, до меня доходит, что теперь из нас двоих именно я стала податливой, как пластилин.
Какой же коварный.
Тяжело дыша, откидываю голову на прохладное зеркало, а Адриан склоняется надо мной, зажав меня между столешницей и своим телом. Должно быть, наконец дают о себе знать пережитые за этот день эмоциональные качели, но я не могу сдержать смешка – вернее, это больше похоже на фырканье.
– Так что, теперь это будет нашей фишкой? – спрашиваю я. – Мраморные столешницы в ванных комнатах?
Адриан смотрит на меня, его зрачки потемнели от желания.
– Могла бы быть… вот только в паре шагов отсюда есть совершенно роскошная кровать. Предлагаю все же воспользоваться ею.
Я широко распахиваю глаза, сердце колотится где-то в горле.
Неужели он имеет в виду…
И, как будто сумев прочитать не до конца сформулированную мысль у меня в голове, он целует меня в подбородок и отвечает на нее:
– Я же говорил тебе. Я хочу всего.
По телу пробегает дрожь.
– Так возьми.
Я чувствую его улыбку на своей коже. Адриан подхватывает меня на руки и переносит, как невесту, через порог спальни, и снова у меня возникает эта мысль – что я вот-вот шагну за точку невозврата.
Адриан осторожно опускает меня на край кровати и тихо задает вопрос, которого совсем не ожидаю, но, наверное, должна была бы:
– Ты занималась этим раньше?
Затаив дыхание, отвечаю:
– Нет, никогда. Но я принимаю противозачаточные. Начала принимать, когда поступила в Лайонсвуд. – А потом сама спрашиваю: – А ты? – Сердце сжимается, ожидая его «да».
Конечно же, он занимался этим раньше.
Разумеется, не с кем-то из школы – по крайней мере, я на это надеюсь. Возможно, с какой-нибудь подающей надежды супермоделью, которая кокетливо просила намазать ей спину солнцезащитным кремом, пока снимала верх купальника на пляже с белым песком.
Или с дочерью иностранного дипломата, которая заскучала на званом ужине и пробралась к нему в комнату. Может, даже с какой-нибудь будущей графиней или герцогиней, или…
– Нет, – говорит он. – Никогда.
У меня едва не отвисает челюсть.
– Ты… никогда?
Его губы трогает слабая тень улыбки.
– Не смотри так удивленно.
– Э-э-э… то есть я просто предположила… – Жар опаляет щеки. – Ну, знаешь, удовлетворить свое любопытство и все такое…
Адриан качает головой.
– Никогда не видел в этом ничего интересного. До этого момента.
– Но это же секс. Всем интересен секс, – говорю,
